Драма российской многопартийности

30 января, 5 и 8 февраля на заседаниях Парижского комитета, в которых приняли участие прибывшие из Константинополя делегаты, продолжилась дискуссия по всему спектру проблем, составляющих содержание нового тактического курса. Разногласия между Константинополем и Парижем, по мнению Милюкова, можно «свести к двум категориям»: во-первых, «это разница обстановки», в которой приходится работать группам, а во-вторых, «разница во взглядах по существу». Отметив, что такая «разница во взглядах» в партии всегда имела место, Милюков заявил, что из-за этого «нельзя парализовать деятельность партии и ждать, пока разногласия устранятся», ибо реальная «жизнь требует немедленного реагирования». Отметив, что Парижская группа не собиралась и не собирается выдавать себя за партию, Милюков выразил свое несогласие с возражениями Константинопольской группы против федерации, ибо «у нас эта точка зрения установлена окончательно», т. к. «это единственный способ защитить единство России». По мнению Милюкова, «сохранять сейчас преемственность власти от Врангеля – это погубить все, что осталось еще от русской власти за границей». Свое выступление Милюков заключил вполне прозрачным намеком: «Пусть лучше будут два разных и ярких мнения, чем безличное единство партии… Но если Константинополь не согласен, пусть, однако, не мешает. Когда борьба была на Юге, мы Вам не мешали»174.

В.Ф. Зеелер, взявший слово сразу же после выступления Милюкова, решил обострить ситуацию, заявив, что «если бы вместо Врангеля явился другой вождь, мы с ним также пошли независимо от того, правый ли он будет, или левый, лишь бы вел борьбу вооруженной рукой», а для этой борьбы против большевизма нужно сохранить «ядро физически и морально здоровых людей». Что же касается надежд на соглашение с эсерами и на совместную с ними работу в России, то, по мнению Зеелера, в России «вообще не ждут партии»175.

Кн. В.А. Оболенский уверял, что в настоящее время в России «нет ни с.-р., ни к.-д., и их блок для России нечего не выражает», а для русских эмигрантов «комбинация с Учредительным собранием совершенно непереносима», ибо в результате ее «партия к.-д. только потеряет и будет вне влияния на борьбу в самой России». Подчеркивая вредность объединения с одними эсерами, Оболенский заявил, что он «является сторонником необходимости продолжения вооруженной борьбы»176. Возражая Зеелеру и Оболенскому, Винавер напомнил, что ни в заявлении Парижского комитета от 21 ноября 1920 г., ни в принятой им 21 декабря 1920 г. «Записке» вообще нет отрицания «принципа вооруженной борьбы», она лишь отвергается «на началах диктатуры», которая, как показал недавний опыт, не гарантирует от

возврата к дореволюционным порядкам. Он призвал своих коллег подумать над тем, что «армию в целом мы сохранить не в силах», единственно реальное, что мы можем сделать – это помочь накормить и одеть бывших бойцов. Винавер критиковал позицию Врангеля, проявляющего «упорное нежелание» отказаться «от политической власти и остаться только вождем армии». Если мы признаем несостоятельность ставки в вооруженной борьбе на эвакуированную армию, говорил Винавер, то «расчистим» себе путь к соглашению с социалистами, вовлечем их в общую антибольшевистскую работу. Соображения, высказанные Винавером, были подхвачены Милюковым, который заявил, что «вооруженная борьба в генетической связи продолжаться не может, ибо отделить Врангеля от армии страшно трудно, и, сохраняя армию как таковую, чтобы завтра же пустить ее в бой, мы обречены остаться с теми же роковыми для России людьми». Общий вывод Милюкова – «необходим резкий разрыв и с закончившейся вооруженной борьбой и интервенцией»177.

Трехдневная дискуссия в Парижском комитете показала, что по одному из принципиальных положений новой тактики – отношению к армии Врангеля и продолжению вооруженной борьбы – парижским и константинопольским кадетам договориться не удалось. Ситуация явно была тупиковой. Выход из него предложило Совещание членов ЦК партии народной свободы, заседавшее 15 февраля 1921 г. в Константинополе. По мнению членов ЦК, необходимо созвать в Париже партийную конференцию для решения тактических вопросов. 17 февраля Константинопольская группа приняла «Соображения по поводу частного Совещания членов Учредительного собрания в Париже», основные положения и выводы которых логически увязывались с оценками милюковской записки. С одной стороны, константинопольские кадеты поддержали следующие положения, выдвинутые совещанием: а) отрицание советской власти как власти антидемократической и одновременно признание необходимости борьбы с ней; б) защита суверенитета России и неприкосновенности ее территории; в) отрицание «юридического значения за актами большевистской власти, которыми эта власть передает исключительные права на территории и имущество России иностранцам»178. С другой стороны, они выразили свое несогласие с тем, что Совещание высказалось за республиканско-федеративную форму государственного устройства будущей России. По мнению Константинопольской группы, подобного рода декларативное положение вряд ли могло способствовать объединению русского политического мнения как в самой России, так и за границей. Не согласилась Константинопольская группа и с принятыми Совещанием тактическими методами, с помощью ко-

торых его участники собирались достичь своих целей. Курс на соглашение с социалистами, взятый «новотактиками», был признан несостоятельным.

Помимо разработки альтернативной тактики, константинопольские кадеты проводили большую организационную и агитационнопропагандистскую работу среди эвакуированных воинских частей. В ходе регулярных встреч с Врангелем члены ЦК кадетской партии (кн. Павел Д. Долгоруков, П.П. Юренев, кн. В.А. Оболенский, Н.В. Тесленко) пытались убедить главнокомандующего пойти на совместные действия «с представителями общественных организаций, примыкающих к платформе Политического Комитета в Константинополе и некоторых парижских течений»179. Однако Врангель категорически заявил, что «в данное время привлечение представителей общественных организаций к гражданскому управлению с правом решающего голоса признается невозможным» ввиду «заведомо отрицательного отношения к этому привлечению со стороны армии»180. Позиция Врангеля выбивала почву из-под ног константинопольских кадетов, делая неубедительными их аргументы в пользу сохранения армии и властных прерогатив главнокомандующего. Отсюда рефреном звучали взаимоисключающие утверждения, с одной стороны, армия – это Врангель, а с другой – «сращивание» Врангеля с армией, игнорирование им мнения общественно-политических организаций,

вт. ч. и Константинопольской группы, неминуемо приведет к краху идеи вооруженной борьбы с большевиками. Константинопольские кадеты на долгое время «увязли» в истории организации Русского совета при генерале Врангеле, войдя в его состав (кн. Павел Д. Долгоруков, П.П. Юренев, В.М. Знаменский).

11, 14, 21, 25 февраля и 1 марта Софийская группа обсудила и приняла собственную «Записку», в которой также дала негативную оценку деятельности кадетской фракции в Совещании членов Учредительного собрания. В ней было заявлено, что фракция кадетов на совещании капитулировала перед эсерами, которые в 1917 г. своим поведением способствовали захвату власти большевиками, а в период Гражданской войны принимали участие в борьбе против «всех организованных национально-русских движений», оказывая тем самым помощь большевикам «в удержании ими власти»181. Такая позиция Софийской группы не оставляла шансов для конструктивного диалога с милюковцами. Надежды на возобновление вооруженной борьбы

вопределенной степени подогревались ожиданиями, что новые военные кампании большевиков не заставят себя долго ждать, что весной большевики «не могут не напасть на Польшу и Румынию», и тогда врангелевской армии найдется достойное применение.

Н.И. Канищева обратила внимание на тот факт, что со временем, когда надежды на «близкий поход» улетучились, когда французское правительство стало решительно настаивать на расселении армии, оценки правых кадетов стали более дифференцированными и «эластичными». Конечно, оставалась определенная группа, которая по-прежнему настаивала на абсолютном приоритете вооруженной борьбы против большевиков. По мнению кн. Павла Д. Долгорукова, армия являлась «главной, основной частью борьбы», она должна оставаться «ядром» движения за возрождение России182. Защитники данной позиции не видели внутри России реальных сил, способных взять верх над большевиками.

После Кронштадтского восстания, за течением которого внимательно следили и которое позитивно оценивали кадеты («из недр самого народа исходит великий порыв к свержению тирании»), доводы оппонентов Милюкова изменились. Значение народных выступлений против большевиков уже не отрицалось, но подчеркивался их стихийный и близкий к анархизму характер. В своей речи на собрании, устроенном Берлинской кадетской группой 21 мая, В.Д. Набоков подчеркивал, что внутри России «не мирятся ни с какой организацией» и, следовательно, есть угроза, что на смену советскому режиму придет режим «анархических банд, не несущих с собой никаких созидательных начал»183. И эта опасность тем более велика, что в стране изначально слабы предпосылки «государственного гражданского строя». Поэтому правые кадеты категорически заявляли о своем нежелании следовать воле и устремлениям народных масс («мы не пойдем ни за Стенькой Разиным, ни за Пугачевым»). По их мнению, необходимо вооруженное воздействие извне «твердой наступательной силы», которая путем «резкой встряски», «радикального переворота» выведет страну из состояния развала. «Мы также не сомневаемся, – писал И.В. Гессен, – что логический ход событий неизбежно приведет к вымиранию большевизма и без вооруженного вмешательства, но ведь в ожидании этого вымирает и страна»184. Настаивая на сохранении армии, правые кадеты считали, что она станет «ферментом» для антибольшевистского движения, а затем, после падения советской власти, спасет страну от хаоса и анархии и обеспечит формирование новой власти185. Вместе с тем они вовсе не стремились законсервировать прежние способы ведения вооруженной борьбы. В частности, в передовице «Руля» указывалось на важность подчинения руководства вооруженной борьбы влиянию демократических сил186.

Помимо ортодоксальных «старотактиков», в составе кадетских групп выделялись сторонники более взвешенного, компромиссного

подхода. Они рассматривали вооруженную борьбу с участием врангелевской армии как одну из форм, причем скорее вспомогательную,

вобщем арсенале средств борьбы с большевистской властью. Эта группа кадетов оказалась способной оценить необратимые перемены

вобщественной жизни России и учесть некоторые доводы «новотактиков». Планы возобновления вооруженной борьбы в их представлении напрямую связывались с появлением «внутренних фронтов». Предполагалось, что армия должна будет оказать поддержку либо народным выступлениям, либо восставшей Красной армии (В.Ф. Зеелер, В.А. Оболенский)187. Также в составе групп «старотактиков» появились и явные сторонники Милюкова (например, А.Г. Безраздецкий в Константинополе и Г.Г. Сахновский в Белграде), которые пришли к убеждению, что только «силами самого русского народа совершится освобождение»188. Впрочем, с течением времени вопрос об армии приобрел чисто теоретический интерес, поскольку как военная организация армия переставала существовать, переходя на положение «корпоративных беженцев».

Принципиальное разногласие между двумя крыльями партии проявилось и в оценке интервенции. Отрицание интервенции Милюковым рассматривалось «старотактиками» как непродуманное решение, противоречащее позиции партии в недалеком прошлом; делались прозрачные намеки на влияние эсеровского мнения. Сами «старотактики» полагали, что без «сильной общеевропейской интервенции» Россию не устроишь189.

Даже те, кто не принадлежал к сторонникам интервенции, как, например, В.Д. Набоков, допускали возможность такой ситуации, когда интервенция становилась неизбежной. Вводились лишь дополнительные критерии участия иностранных держав в антибольшевистском походе – с точки зрения реальной пользы для «национального русского дела». Однако и в этом вопросе постепенно исчезала основа для разногласий, так как Запад не выражал желания снова, после безуспешной поддержки Белого движения, ввязаться в борьбу с мировой угрозой «большевистской заразы».

3 марта 1921 г. Парижский комитет рассмотрел предложение Константинопольской группы о созыве в Париже (ориентировочно 1 мая) партийной конференции. В принципе не возражая против этой идеи, Милюков все же предлагал «не спешить и срока пока не определять», ибо при существующих серьезных разногласиях преждевременный созыв конференции «мог бы привести только к расколу». Не желая искушать судьбу созывом партийной конференции, Парижский комитет настоял на созыве Совещания членов ЦК, задачей которого должно было стать выяснение «средней линии»,

позволяющей сохранить партийное единство. «Если эта средняя линия в Совещании ЦК наметится, – говорил Милюков, – тогда созыв конференции возможен и желателен, если же ее найдено не будет, то конференцию лучше не созывать, ибо не в интересах кого-либо из членов партии спешить в таком случае с расколом ее»190. По мысли Милюкова, Совещание членов ЦК и должно было стать лакмусовой бумажкой, позволяющей выявить настроения прежде всего членов «партийного ареопага».

Совещание под председательством Милюкова состоялось 10 мая в Париже. На нем присутствовали 14 членов ЦК. Среди первых был рассмотрен вопрос о том, является ли этот «слет» заседанием ЦК или же только Совещанием его членов, находящихся за границей. Обращаясь к прошлому опыту, Н.И. Астров заявил, что следует «и теперь не считать себя Центральным комитетом, а только Совещанием членов ЦК». По его мнению, в сложившейся ситуации признание себя ЦК породило бы новый виток разногласий в партии, а задача данного совещания должна прежде всего состоять в том, чтобы объединить и сохранить партию. Чтобы выяснить мнения в партии, целесообразно прибегнуть к референдуму. Составленные совещанием вопросы будут переданы для обсуждения местным партийным группам, которые и ответят на них. «Хотя это и не по уставу партии, – подчеркнул Астров, – но этим только путем можно получить мнение большинства партии, которое уже и обяжет нас к определенным действиям»191. Предложения Астрова не устроили М.С. Аджемова, который настаивал на отказе от формального уставного подхода и на признании собственной группы Центральным комитетом, решения которого должны иметь обязательный общепартийный характер. Однако В.А. Маклаков высказался в поддержку Астрова. Если сейчас собравшиеся объявят себя ЦК, считал он, то может последовать обвинение в узурпаторстве, поэтому собрание должно считаться только Совещанием членов ЦК за границей. С позицией Астрова и Маклакова не согласился Милюков, заявивший, что «мы не бесформенное собрание, ибо на частное совещание случайного созыва не стоило бы и ходить, а Центральный комитет неполного состава, что часто бывало и в России»; здесь представлен настоящий Центральный комитет, способный принимать решения, обязательные для всей партии. Что же касается предложения Астрова о плебисците, то оно, по словам Милюкова, вполне приемлемо. Как видим, Милюков, отстаивая прерогативы ЦК, сохранял уверенность в том, что ему удастся получить его санкцию на проведение новой тактики.

Однако голосование оказалось не в пользу Милюкова: за то, чтобы считать себя Совещанием членов ЦК, находящихся за границей, про-

голосовали восемь человек, против – пять. Аналогичные результаты были получены по вопросу ограничения состава данного Совещания только членами ЦК. Большинством голосов (девять против четырех) было решено отложить заседания совещания до 26 мая. По сути решения, которые предполагалось принять на Совещании членов ЦК, должны были носить для партии рекомендательный характер.

Совещание членов ЦК проходило с 26 мая по 2 июня в Париже. В его работе участвовали 19 из 28 членов ЦК, находящихся за границей. Программа работы совещания включала следующие вопросы: 1) о тактике партии; 2) о деятельности партии в Совещании членов Учредительного собрания и в Исполнительной комиссии; 3) о деятельности партии в других политических и общественных учреждениях; 4) русский вопрос в международном освещении; 5) о созыве партийной конференции и 6) о местопребывании ЦК. Учитывая, что на совещании не было вынесено готовых докладов, обсуждение поставленных вопросов шло в «свободном» режиме, без соблюдения последовательности, заявленной в программе. По предложению кн. Павла Д. Долгорукова, который председательствовал на первом заседании, 26 мая, первыми на обсуждение были вынесены 2 и 3 пункты программы. Так как М.М. Винавер был болен и не мог присутствовать на заседании, то «с краткой импровизацией» по этим пунктам повестки дня выступил Милюков. Он познакомил членов совещания с зарождением идеи объединения с социалистами, напомнив, что еще весной 1920 г. Н.Х. Денисов предложил создать единый фронт от Трепова и до Чернова. Переговоры Набокова и Денисова с левыми окончились тогда ничем, поскольку левые не соглашались идти на какое-либо сотрудничество с правыми. Одновременно М.М. Винавер в Париже установил связи с некоторыми представителями левых партий по поводу организации Общества Лиги Народов. Во время этих переговоров было установлено, что левые готовы на объединение «в пределах только до кадет», однако и из этой затеи тогда ничего не получилось.

Итолько после выхода в свет статьи Милюкова «На повороте» (опубликована в журнале «Новая Россия»), в которой речь шла о необходимости изменения кадетской тактики периода Гражданской войны, появилась робкая надежда на возобновление переговоров с левыми.

Изатем, после принятия записки Милюкова Парижской группой 21 декабря 1920 г., переговоры о создании общего «буржуазно-соци- алистического фронта» приобрели определенные контуры. Имелось в виду, подчеркнул Милюков, не создание коалиции, на которую эсеры не соглашались, а всего лишь беспартийное объединение в лице Совещания членов Учредительного собрания. Причем, отметил Милюков, это совещание мыслилось как частное, лишенное «права вы-

несения обязательных решений большинством, т. е. решения могли быть приняты только единогласно. Помимо того, кадетская фракция делала еще одну оговорку: «...мы будем продолжать добиваться создания Национального комитета, т. е. расширенного по своему составу национального представительства». Кадетская фракция блокировала избрание Чернова председателем совещания, все резолюции предварительно, прежде чем они вносились на общее заседание, «обкатывались» на частных совещаниях. Милюков признался, что по вопросам интервенции и блокады кадеты под давлением эсеров отступили и согласились с их формулировками.

Характеризуя деятельность Исполнительной комиссии, Милюков заявил, что кадеты (Милюков, Винавер, Коновалов и Харламов), с одной стороны, стремились втянуть в ее работу народных социалистов и социал-демократов, что в какой-то мере им удалось, но с другой – все их попытки расширить состав комиссии «направо» натолкнулись на нежелание представителей Земско-городского комитета и промышленников сотрудничать с левыми. В своем выступлении Милюков проинформировал участников Совещания, что кадеты принимали активное участие в работе ряда отделов Исполнительной комиссии: международно-политическом (Милюков, Винавер), финансово-эко- номическом (Коновалов, Макеев), по защите русских граждан за границей (Винавер, Гронский, Волков, А.Н. Мандельштам).

В свою очередь, кн. Павел Д. Долгоруков рассказал членам Совещания о деятельности «детища кадетской партии» – Русского совета

вКонстантинополе, в состав которого вошли три кадета – Долгоруков, Знаменский и Лашкевич. Правда он признал, что состав совета «довольно правый», в нем даже отказались участвовать представители Земского и Городского союзов, казаки. Долгоруков говорил о непростых отношениях между советом и Врангелем, ибо главнокомандующий нередко предпочитает решать вопросы самостоятельно, не советуясь с представителями общественности. Выступление Долгорукова было критически воспринято Н.В. Тесленко, кн. В.А. Оболенским, Н.К. Волковым, которые заявили, что Константинопольская группа за исключением отдельных членов (прежде всего вошедших

вРусский совет) уже не раз предлагала отозвать из его состава своих представителей.

А.В. Карташев проинформировал членов Совещания о «бурцевском съезде», созыв которого инициировала группа «Общего дела», одновременно выдвинувшая предложение о создании Национального комитета. Задача съезда состояла в том, чтобы «создать внепартийный большой союз», в который бы могли войти представители широких кругов русской эмиграции. По-видимому, заявил Карташев, «это

будет право-кадетская по существу организация, а исполнительный орган его составится, вероятно, из правых кадетов, беспартийных и представителей Парламентского комитета». Цель Национального комитета, помимо защиты национальных интересов России, а также ее граждан за границей, – борьба с большевиками. Краткое сообщение о деятельности Парламентского комитета сделал Тесленко.

Как видим, 26 мая можно назвать «информационным днем», когда на Совещании члены ЦК как бы «прощупывали» друг друга. Однако на следующий день, 27 мая, ситуация стала меняться на глазах. Милюков, который в тот день занял председательское кресло, предложил перейти к рассмотрению главного вопроса программы Совещания – о тактике партии. По предложению Астрова была оглашена его «Записка», в которой он вместо милюковской новой тактики предложил свою «новейшую тактику». Астров исходил из того, что партия кадетов «нужна не только для эмиграции, но и для новой России», однако она, по мнению Астрова, существует только юридически, а фактически «утратила свое единство и распалась». Астров подчеркнул, что милюковской новой тактикой партии «нанесен очень тяжелый, может быть, смертельный удар… Сила и смертоносность этого удара в том, что он лишил партию авторитета, отнял у нее доверие, которым она пользовалась»192. Новая тактика, по словам Астрова, ни выявила «лика кадет», не дала и «мнения демократической России». Она не дала «никакого объединения, никакого фронта, никакого объединяющего центра, никаких новых методов борьбы с большевиками». «Счастливое совпадение мнений кучки эсеров с мнениями кучки кадет, – иронизировал Астров, – не гарантирует кадетам возвращения в России на политическую авансцену и не обеспечивает попадания в то русло, в котором осуществляют заветы неокончившейся революции»193. Итак, делал общий вывод Астров, «достижения новой тактики – нулевые».

В «Записке» Астрова был поставлен вопрос, что делать для того, чтобы спасти партию и восстановить ее авторитет? Прежде всего он предложил прекратить «сопрягать свою судьбу с социалистами» и одновременно прекратить «связывать себя для будущего с правыми». Кадеты должны возвратиться на свой прежний путь подлинного либерализма и демократизма, не имеющего ничего общего с социализмом. Вместо споров, с кем идти и кто владеет тайной возрождения России, надо самим приняться за реальную работу по устроению страны и народной жизни, чтобы не быть застигнутыми врасплох, как это уже было во время революции. Лозунг Астрова «возвратиться к себе домой» означал: а) прекратить самочинные действия, б) установить общее мнение, в) перестать раскачивать партию, г) подчинить

действия отдельных лиц общему плану, д) усилить дисциплину, е) сделать каждого члена партии ответственным за его действия. «Партия, – подчеркивал Астров, – имеет право занять самостоятельное и независимое положение, а не метаться из стороны в сторону – от союзников к немцам, от немцев к французам, от правых черносотенников, сановников, бюрократов и заводчиков к социалистам, от генералов русской армии к генералам от социализма»194.

Астров предлагал не принимать на Совещании скоропалительных решений, а обратиться ко всем членам ЦК и организованным партийным группам с изложением того, что происходило на данном совещании, и предложением ответить на вопросы, которые оно вынесет на общепартийный референдум. Результатам референдума и должны будут подчиниться члены партии.

Свое выступление 28 мая Милюков посвятил критическому разбору «Записки» Астрова. Он категорически не согласился с оценкой его позиции по отношению к революции, усмотрев в этом инвективу, что якобы партия заняла по отношению к революции «оборонительную позу». Между тем, заявил он, партии в революции принадлежала «органическая роль», мы за нее ответственны, поскольку активно участвовали в ней, причем не только не сопротивлялись «соглашательской политике» социалистов, как пытается представить дело Астров, а, напротив, «у нас была коалиция с ними». Милюков напомнил, что он был в то время противником коалиции с социалистами, но «и мы, и они невольно шли на нее, ибо коалиция есть основная черта революции». В данный же момент социалисты относятся к коалиции отрицательно, несмотря на ее неизбежность, ибо «при ней только возможна демократическая комбинация, которая, само собой разумеется, должна быть и буржуазной. Без социалистов же она будет слишком узкой». Более того, «за коалицию с нами они и пострадали, потеряли свое влияние в массах»195.

Будучи опытным полемистом, Милюков напомнил об отношении партии к корниловскому перевороту, «к чему мы шли сознательно навстречу». Тогда «отрицательные черты генеральского движения» кадетам уловить не удалось, и лишь последующие фазы «дали ключ к пониманию причин его тогдашнего провала». Милюков признал, что на Ясском совещании он, как и вся партия, защищал лозунг военной диктатуры, против чего возражали левые. Именно в этот момент, по его мнению, и произошел «наш разрыв с левыми, с которыми мы до того продолжали быть в коалиции». Отстаивание кадетами лозунга военной диктатуры, подчеркнул Милюков, и было нашей «объективной ошибкой». Другой ошибкой прежней тактики было «отрицание идеи сепаратизма», в чем он сам был грешен, но одним из первых от-