Драма российской многопартийности

а затем в социал-демократической и эсеровской интерпретации. Такой «скачок» способствовал тому, что русский социализм приобрел черты «примитивизма» и «максимализма». Более того, он обнаружил свою неспособность к творчеству и компромиссам. Продолжая в эмиграции веховскую традицию, А.С. Изгоев в числе коренных пороков русского социализма считал догматическое неприятие им значения частной собственности64. После октябрьского переворота 1917 г. большевики лишь довели до крайности присущий русскому социализму порок – попытки насадить «сверху» такую модель общественного развития, которая не имела реальной материально-технической базы. Отсутствие этой базы большевики надеялись компенсировать путем мировой революции в развитых капиталистических странах. Этот неудавшийся, с точки зрения кадетов, эксперимент подтверждал нежизненность насильственно навязанного большевиками «принудительного, казарменного социализма». Развивая эту мысль, часть кадетов утверждала, что в России за социализмом нет будущего (А.В. Карташев), что идти в Россию с лозунгами социализма нельзя (П.П. Юренев)65.

Кадеты сходились в том, что большевистский режим нелегитимен. Не имея прочных национальных корней, он является продуктом стихийного революционного процесса. По их мнению, большевикам удалось аккумулировать стихию революции, обуздать бессознательные инстинкты масс, оказавшихся в экстремальных условиях Первой мировой войны, а именно их безысходную нужду и социальное отчаяние. Обобщая опыт шести лет, прошедших после октябрьской революции, газета «Руль» писала: «…большевики потому овладели стихией, что ее осуществляли. Но, овладев ею, они подавили ее с той же беспощадностью, с которой она свирепствовала сама… Дав свободу своеволию, они для закрепления победы подавили всякую волю». И.В. Гессен в связи с этим называл большевиков «организованными дезорганизаторами», поскольку в «разлагаемой стране» они, с его точки зрения, оказались «единственной организованной силой», способной подчинить себе и утилизировать в своих интересах разрушительный потенциал революции66. Кроме того, по мнению кадетов, большевизм впитал в себя все пороки предшествующей политической системы, сменив царское самодержавие на тиранию нового, более жестокого образца.

Кадеты связывали с большевиками те деструктивные процессы, которые протекали в Советской России в послеоктябрьский период: утрата единства России; нанесение смертельного удара по частнособственническим отношениям – основе всей системы капиталистического производства и распределения; разрыв связей между городом

идеревней; обнищание и вымирание народных масс; истребление культурных и духовных ценностей; заключение позорного Брестского мира. Кадеты подчеркивали, что эти акции большевиков привели к полной международной изоляции России и исключению ее из мировой капиталистической экономической системы.

Кадеты отмечали, что после поражения Белого движения большевизм превратился из собственно русской проблемы в интернациональную. Поэтому для борьбы с мировой опасностью большевизма они считали необходимым объединить усилия всей западной демократии. В «Записке» Константинопольской группы подчеркивалось: поскольку главной целью большевиков является «всемирная революция», то в борьбу с ними должны включиться все народы, «которым дорога европейская культура и цивилизации»67. Вместе с тем кадеты предлагали выработать критерии, с которыми следовало подходить к решению вопроса о допустимости участия международных сил в антибольшевистской борьбе. Отвергая «вид интервенции, который близок к оккупации», константинопольские кадеты считали своей обязанностью требовать от зарубежных союзников «гарантий неприкосновенности и целостности России». Варшавские кадеты также предостерегали от «превращения борьбы против большевиков в борьбу против России» и предлагали разработать систему мер, обеспечивающих сохранение за Россией ее национального суверенитета68.

Одним из дискуссионных вопросов, рассматриваемых на заседаниях кадетских эмигрантских групп, был вопрос о социальной базе большевизма в России. Высказывалось мнение, что большевизм, не имея прочных корней в российской почве, удерживается у власти благодаря жесткой политике массового насилия, бесконтрольному распоряжению природными ресурсами, распродаже золотого запаса, сдаче в концессии международному капиталу важнейших отраслей народного хозяйства. При этом большевики умело используют эгоистические стремления ведущих капиталистических стран ослабить Россию. Основанием хищнической политики большевиков кадеты считали иллюзорную надежду на близкий взрыв мировой революции

ипоследующую в результате ее материально-техническую поддержку со стороны международного пролетариата. Однако, по расчетам кадетов, имеющиеся ресурсы большевистской диктатуры должны быть в недалеком будущем исчерпаны. Отчасти на этом строились прогнозы о скором падении большевистского режима. Неслучайно в первые годы пребывания в эмиграции кадеты, по их собственным словам, «сидели на чемоданах», ожидая падения большевиков к очередной весне или осени. Однако с течением времени чемоданы пришлось «распаковать». В 1923 г. Милюков вынужден был признать:

«Мы часто ошибались, предсказывая наступление близкого конца… Наш прогноз был ошибочен, но диагноз верен. Смерть не наступила, но болезнь смертельна. В двух словах она состоит в растрате запасов без их восстановления, в потреблении без производства»69.

Задаваясь вопросом, почему же большевики смогли не только удержаться у власти, но и стабилизировать положение в стране, кадеты неизбежно приходили к выводу, что определенные слои населения оказывают им, по крайней мере, пассивную поддержку. Прежде всего имелись в виду те социальные слои, которые «выиграли» в результате революции, получив волю и землю и которые имели основания бояться реставрации и потери приобретенного. Пытаясь проникнуть в психологию «довольных» революцией и большевиками, академик М.И. Ростовцев писал: «Что дало силу большевикам в России, что заставило массы поддерживать большевизм в самый трудный момент? Я думаю, только одна ненависть мужика и рабочего к “барину”, неверие ко всему, что от него исходит и, как следствие, желание над ним покуражиться и его унизить»; «большевики все-таки ближе мужику и рабочему, чем те, которые могут прийти на смену им»70. При этом кадеты учитывали вековую привычку масс к государственному патернализму, отмечая, что большевистская военно-распределитель- ная система периода Гражданской войны плодила слои материально зависимых от нее. Обобщая опыт инкорпорирования социальных низов в военно-коммунистическую систему, Милюков подчеркивал ошибочность «элементарного деления России на власть и все прочее население, эту власть ненавидящее». Он считал такое деление слишком примитивным, отмечая, что «несомненно, значительные слои населения» постепенно «вживаются в систему»71.

С введением нэпа кадеты возлагали надежды на «истончение» слоев, подпитываемых военно-коммунистической системой, и на рост числа недовольных режимом соответственно. В этом сказалась односторонность их подхода, не учитывающего двойственного характера нэпа, посредством которого большевики рассчитывали укрепить свои позиции в мелкобуржуазной городской и крестьянской среде. Одновременно кадеты ожидали увидеть в среде новых мелкобуржуазных слоев, порожденных нэпом, участников антибольшевистского движения.

Принципиально важным для кадетов было определение перспектив большевистской политической системы. Речь шла о готовности и способности большевизма к эволюционной трансформации в иную политическую систему, приемлемую для либералов. Крайне правые кадеты исходили из принципиальной невозможности какой-либо самотрансформации большевизма. С их точки зрения, в данный мо-

мент большевизм находился в стадии «гниения и умирания». Отсюда следовал вывод, что «логический ход событий неизбежно приведет к вымиранию большевизма». Чтобы ускорить этот процесс, правые кадеты, не дожидаясь, пока вместе с большевизмом «вымрет и страна», пытались так «выстроить» свои планы «внешнего вмешательства» (речь шла об иностранной интервенции), которые, однако, не повторяли бы трагического опыта Гражданской войны. Речь шла о предварительных договоренностях об условиях интервенции, исключающих возможность территориальных потерь и национального суверенитета72.

Характерно, что часть милюковцев и центристов, соглашаясь на первых порах с тезисом о неспособности большевизма к эволюции на собственной основе, тем не менее отмечали, что вынужденный встать на путь уступок в целях самосохранения большевистский режим рано или поздно будет подвержен «нэповско-термидорианскому перерождению». Перерождение большевистского режима мыслилось двояко: либо «под внешним давлением», т. е. с использованием вооруженной силы, либо «под давлением внутренних процессов»73. И тот, и другой варианты рассматривались ими как «две стороны одного дела». Тем не менее милюковцы отдавали себе отчет в том, что существует некий предел уступок, на которые могут пойти большевики, не утрачивая своих командных позиций.

В первые годы эмиграции кадеты полагали, что при большевиках возрождение России немыслимо, и поэтому «гибель коммунистов» рассматривалась ими как «первая предпосылка для восстановления России»74. Под таким углом зрения в кадетской среде обсуждались различные пути борьбы с большевизмом, о которых речь пойдет в следующем разделе главы. Так, правые кадеты вплоть до введения нэпа отдавали приоритет вооруженным методам, рассчитывая, с одной стороны, использовать находящиеся за границей части русской армии генерала Врангеля, а также делая ставку на поддержку европейских государств. С другой стороны, они не исключали привлечения к свержению большевиков и «активистских сил» внутри самой России. Однако эта позиция встречала противодействие со стороны милюковцев, которые, учитывая неудачный опыт иностранной интервенции в период Гражданской войны, понимали, что повторная интервенция может нанести больше вреда самой России, чем большевистскому режиму. Жупел внешней опасности мог быть, по мнению милюковцев, использован Кремлем в качестве дополнительного фактора для мобилизации внутренних ресурсов большевистского режима. Поэтому, высказываясь против прямого вооруженного вмешательства во внутренние дела России, милюковцы предпочитали

концентрировать усилия на борьбе против признания советского режима, настаивая на его международной изоляции75.

Постепенно в кадетских планах идея внешнего вмешательства отступала на задний план. Уже в 1921 г. планы прямой интервенции потеряли свое значение.

Вдискуссии в кадетской эмигрантской среде о сущности большевизма и методах борьбы с ним наблюдалось все большее расхождение между правым и левым крыльями партии. В противовес правым, утверждавшим, что большевизм стоит на грани гибели и полностью исчерпал свои ресурсные возможности, левые, напротив, склонялись

кпризнанию известных потенциальных возможностей большевистского режима, пересматривая тем самым свою первоначальную оценку о неспособности советской власти к самотрансформации. Уже в 1922 г. в рассуждениях милюковцев зазвучали новые нотки: Россия может эволюционировать и при советской власти. Позднее и эта позиция подверглась пересмотру. Милюков выдвинул идею о том, что эволюция России «может происходить также и благодаря сознательной политике советской власти, вынужденной в собственных интересах перейти от политики разрушения к политике восстановления русских производительных сил». При этом им ставился и наиболее острый для эмиграции вопрос: может ли эволюционировать сама советская власть? Не давая на него однозначного ответа, Милюков все же теоретически не исключал возможности перерождения советской власти вплоть до самоуничтожения76. Вместе с тем это теоретическое допущение ни в коей мере не означало капитуляции Милюкова и его сторонников перед советской властью, их принципиальное неприятие большевизма оставалось неизменным.

Всвязи с поворотом «лицом к России» актуализировалась задача выявления новых социальных и политических сил, способных либо вести открытую борьбу против большевиков, либо своей деятельностью медленно, но неуклонно подтачивать экономические и социальные опоры советского режима. Известно, что кадетские эксперты самым внимательным образом отслеживали массовые выступления в Советской России (Кронштадтский мятеж, карельское восстание, «антоновщина»), которые вселяли в них определенные надежды на свержение большевиков внутренними силами. На заседаниях кадетских групп и в эмигрантской прессе подробно обсуждалась поступающая из Советской России информация о природе, социальном составе, требованиях, методах борьбы восставших, и на этой основе строились разного рода прогнозы. После подавления массовых антисоветских выступлений кадеты вынуждены были признать, что на данном этапе большевики имеют возможности задавить подобные

массовые протесты. Поэтому, по их мнению, следует сделать ставку на «тихую» контрреволюцию в лице зарождающихся в ходе нэпа мелкобуржуазных слоев.

По мнению большинства кадетов, возрождение России следует начать «снизу», поэтому «руководящим фактором будущей русской жизни», по мнению Милюкова, станет крестьянство. Как отмечал А.М. Михельсон, будущая Россия будет строиться как «крестьянократия». Однако некоторые кадеты считали, что не следует преувеличивать силу крестьянства, ибо она далеко не пропорциональна занимаемому им месту в экономике страны. По мнению крайне правых кадетов, делать акцент на особую роль крестьянства можно было лишь на фоне неразвитости социальной структуры большевистской России. Не признавая формирование «новой общественно-экономи- ческой ткани» в недрах «третьей» России, правые кадеты, соответственно, не видели и ее новых социальных носителей, продолжая делать ставку на старые социальные силы.

Левые кадеты и отчасти «центр» партии, напротив, полагали, что по мере трансформационных процессов в России будет постепенно расширяться социальная база ее возрождения. Ими высказывалась мысль о необходимости, помимо крестьянства, активно привлекать

квозрождению России и другие социальные силы, включая представителей крупной, средней и мелкой городской буржуазии, разного рода технических специалистов, интеллигенцию, ориентированную на капиталистическое развитие страны. С точки зрения И.С. Шнеерсона, те промышленники, которые «хотя бы в форме арендаторов получают теперь в свои руки предприятия», и специалисты, которые проявляют частную инициативу, создадут «основы, фундамент, ячейки будущего возрождения русской промышленности»77. Выдержав испытания политикой «военного коммунизма», мелкая буржуазия в период нэпа стала возрождаться и социализироваться, претендуя в перспективе на ведущую роль в политике. Левые и умеренные кадеты полагали, что формирующаяся в России «новая буржуазия», состоящая из мешочников, приказчиков, разбогатевших чекистов, спекулянтов, является «элементом, разлагающим советскую власть»78. Прекрасно осознавая низкий культурный и нравственный уровень этого нарождающегося слоя, кадеты все-таки выражали готовность

ксотрудничеству с ним. В.М. Бухштаб на одном из заседаний Константинопольской группы задался вопросом, как отнестись к «новой силе», появившейся в России под влиянием нэпа, «сборной по своему составу, очень низкой по своему среднему моральному уровню, но столь же волевой, как и советская власть, от которой она рождена». И сам отвечал на поставленный вопрос: «...бессмысленно не призна-

вать жизни; жизнь создает в России новые социальные и вместе с тем политические силы: пусть это грядущий хам, но он грозит гибелью советской власти, поэтому он наш союзник». Трудность положения Бухштаб видел лишь в том, чтобы найти пути и способы войти с ним в контакт и образовать общий фронт борьбы с этими «жестокими себялюбивыми новыми собственниками», как это «нам не претит, ибо этого требует жизнь». «Союз с этими группами, – утверждал Бухштаб, – должен дать нам победу над коммунистами и советской властью»79. Таким образом, в ходе заседаний кадетских групп высказывалась мысль о необходимости привлечения к возрождению России всех без исключения капиталистически ориентированных социальных элементов.

Анализируя развитие политической системы в нэповской России, кадеты выделяли в качестве определяющей тенденции сужение реального поля носителей власти, термидорианское перерождение диктатуры класса в диктатуру партии, которая в результате утрачивала властные функции в пользу единоличной диктатуры вождя при одновременной ликвидации системы местного самоуправления, при сужении функций Советов, их подчинении центральному партийному аппарату. В передовице «Последних новостей», посвященной XV съезду ВКП(б) и под весьма примечательным названием «Похоронный съезд», констатировалось, что государственный строй Советской Республики, по существу уже утратив самостоятельно действующие Советы, «стал теперь еще и диктатурой компартии без этой партии»80. В условиях усиления личной диктатуры Сталина партия превращалась, по словам кадетов, в «привесок при самодержавном аппарате», из «законодательной» организации опускалась на уровень «законосовещательной», неуклонно теряющей и это право «совещания»81. Политика «принудительного единодушия», подавления инакомыслия в партии и стране приводила к тому, что, по словам кадетов, «из русской жизни насильственно удалялась всякая политическая борьба», и единственная надежда эмиграции в легитимном противоборстве с режимом связывалась с зарождением новой политической оппозицией внутри России.

Наряду с поиском потенциальных союзников в борьбе с советской властью, в кадетской среде дебатировался вопрос о путях и формах возможного перехода от большевизма к «демократической, антисоциалистической России». В теоретическом плане спор шел в двух плоскостях: выяснялись возможные пути этого перехода («сверху» или «снизу») и одновременно определялись методы перехода (насильственные или мирные). Правые кадеты, отстаивая по преимуществу насильственные формы борьбы, допускали возможность (или

даже говорили о неизбежности, как, например, А.В. Карташев) некоторого отката назад вплоть до реставрации отдельных элементов старого строя (в частности, монархии). Более того, этот «реакционный взрыв» не пугал их, ибо они считали, что неизбежная в переходный период диктатура сможет установить пределы реакции и способна «сверху» гарантировать проведение разумных реформ на основе синтеза позитивного «старого» с «новыми задачами государственного строительства»82. В «Записке» Софийской группы от 1 августа 1921 г. прямо говорилось о том, что в условиях переходного периода новая власть возможна только в виде диктатуры, ставящей перед собой «государственные задачи» и ведущей борьбу против «разных анархистских движений»83.

В отличие от правых кадетов, левые кадеты последовательно выступали против любых переворотов, которые грозили установить в стране реакционный режим и осуществить реставрационные мероприятия. Не отрицая в принципе насильственных методов свержения большевиков, левые кадеты отдавали предпочтение мирным формам, рассчитывая на здоровые силы, укоренившиеся в результате трансформационных изменений в России. По мнению милюковцев, «задачей русских патриотов» является предохранить Россию «от дальнейших переворотов, после того как будет снята с народа поверхностная шелуха советской власти»84. При этом не подвергалась сомнению необходимость установления в условиях переходного периода «сильной власти», которая, однако, не отождествлялась с диктатурой. Ставка делалась на рост «снизу» «новой демократии», которая мыслилась в качестве основы будущей политической системы возрождающейся России. «На пути освобождения России, – писал Милюков, – речь, несомненно, будет идти о сильной власти: таковая в период ликвидации, во всяком случае, необходима. Но сильная власть не есть еще ни бонапартизм, ни фашизм, ни тем более диктатура в стиле большевиков. Такая сильная власть совместима с той или другой дозой политической демократии»85.

Сохраняя уверенность в неизбежности ликвидации большевистского режима, кадеты питали надежды на то, что их идеи и сами они будут востребованы в «третьей» России. Именно эти надежды на протяжении эмигрантского периода стимулировали дальнейшую разработку ими программы либерально-демократического преобразования России. «Наша обязанность, – говорил на заседании Парижской группы Карташев, – помочь будущей власти возможностью снабдить ее разносторонне разработанными проектами по всем областям государственного строительства»86.

Центральным пунктом намечаемых программных преобразований являлось восстановление российской государственности. Наиболее дискуссионным в кадетской среде продолжал оставаться вопрос о форме правления – монархия или республика. В сугубо теоретической форме этот вопрос начал еще дебатироваться в ноябре – декабре 1920 г. на заседаниях Парижского комитета и «увязывался» с решением тактических проблем. Обсуждая данную проблему, кадеты мысленно возвращались в 1917 г., когда на партийных съездах шли острые дебаты о преимуществах и недостатках той или иной формы правления. Однако и тогда, и сейчас они продолжали утверждать, что данная проблема для них является не делом принципа, а вопросом целесообразности и своевременности. «Для меня, – заявлял П.П. Гронский, – форма правления – монархия или республика – должно быть то, что не мешает идее народоправства»87.

Начало полемике было положено «Запиской» Софийской группы, в которой этот вопрос решался в пользу монархии. «Настало время признать, – говорилось в “Записке”, – что отказ от монархических лозунгов в 1917 г. был ошибкой, объясняемой увлечением борьбы с определенной формой монархического режима»88. Однако, учитывая опыт революции 1917 г., софийские кадеты вынуждены были признать, что речь в их «Записке» идет не о самодержавной монархии додумского периода, не о «стыдливо конституционной монархии» 1906–1917 гг., а о монархии «искренне конституционной и последовательно парламентарной»89.

Правые кадеты типа Карташева были убеждены в том, что именно монархия является адекватной формой правления в России, соответствует ментальности большинства русского народа, при которой будет возможно в силу надпартийного характера этой формы добиться объединения страны. Они не верили, что в Советской России произошли столь глубокие демократические подвижки, которые могли бы изменить эту ментальность. Вместе с тем среди правых кадетов можно было встретить и тех (например, В.Д. Набоков), которые полагали, что «монархические традиции» в России уже «не подлежат восстановлению»90.

Левые кадеты и центристы считали, что в России после свержения большевиков монархия неизбежно примет форму «старого самодержавного режима», связанного со старым «социальным строем, со старым привилегированным классом землевладельцев»91. Одновременно восстановление монархии, по их мнению, оттолкнет от России другие национальности и народы, получившие в результате революции 1917 г. независимость. Делая ставку на крестьянскую демократию как основу будущего возрождения России, левые кадеты выступали

за проведение в жизнь принципа народовластия, за республиканскую форму правления. Вместе с тем и они нередко заявляли, что республика для них не принцип, а более целесообразная в данный исторический отрезок форма правления. Даже Милюков делал оговорку, что «форма государства имеет относительную ценность», ибо все зависит от «обстановки и условий, в каких эта власть создается»92.

Тем не менее в левокадетской среде было распространено мнение, что после революции 1917 г. и последующих трансформаций говорить серьезно о возрождении монархической формы правления не приходится. «Новые социальные слои, которые в годы революции достигли значительной политической сознательности», «при дружном содействии интеллигенции» способны не только сохранить свои революционные завоевания «от покушений реставрации», но и «закрепить формально ту республику “де-факто”, в состоянии которой и сейчас находится Россия»93.

Другой важной темой для кадетских групп был национальный вопрос. Выступая против пересмотра партийной программы, принятой

в1917 г., правые кадеты настаивали на сохранении ее положения о национально-культурной автономии. Позиционируя себя решительными противниками федерализма и политического самоопределения народов, правые кадеты ориентировались на сохранение унитарного устройства государства, увязывая эту позицию с принципом монархизма. Эта «увязка» наиболее зримо прослеживается в «Записке» Софийской группы. В качестве аргументов в пользу унитарного государства они ссылались на «наличность подавляющего по численности и культурному значению однородного русского ядра» и «отсутствие сколько-нибудь прочных государственных традиций у окраинных территориальных единиц». Но даже и они вынуждены были признать, что после свержения большевиков, на этапе «собирания разрозненных членов Российской империи» следует отступить от принципа унитаризма и примириться с «формальной независимостью отложившихся от России окраин, довольствуясь подчинением их своему фактическому влиянию»94.

Левые кадеты, обсуждая будущее национально-государствен- ное устройство России, в принципе соглашались с отвергаемой ими

в1917 г. идеей федерализма. В данный момент они увидели в идее федерализма конструктивное начало, реализация которого, по их мнению, позволила бы преодолеть центробежные тенденции, со всей силой проявившиеся уже в процессе революции 1917 г. и усугубившиеся в период Гражданской войны. Одновременно они рассчитывали использовать лозунг федерализма для привлечения на свою сторону лимитрофных образований, политики которых опасались,