Введение в изучение социальных систем, структур и социальных процессов
.pdf
Глава 3. Теории современного общества |
121 |
П. Бурдье отдает первенство объективным структурам. А это приводит П. Бурдье к тому, что он различает два момента в изучении. Первый момент — объективистский, второй — субъективистский.
«С одной стороны, объективные структуры, которые социолог конструирует в объективистский момент, отделяя субъективные представления агентов, и они представляют структурные принуждения, воздействующие на взаимодействия; но, с другой стороны, эти представления должны также привязываться, если желают учитывать, в частности, в ежедневной индивидуальной и коллективной борьбе, нацеленной на преобразование и сохранение этих структур»1.
Два ключевых понятия теории П. Бурдье: габитус и поле. Согласно П. Бурдье, принцип исторического действия как артиста, ученого или правителя, так и рабочего или мелкого чиновника, не является сюжетом, в котором они сталкивались бы с обществом как объектом, сформированным где-то вовне. Этот объект находится не в сознании, не в вещах, а в отношениях между двумя социальными состояниями, т. е. в них выражается объективированная история в вещах, в форме институтов и история, воплощенная в телах, в форме устойчивых диспозиций, которые называются габитус. И потому встреча габитуса и поля, «истории, сделанной телом» и «истории, сделанной вещью» предстает как основной механизм производства социального мира.
Габитус является ключевой теоретической концепцией П. Бурдье.
При помощи этого понятия П. Бурдье удается преодолеть оппозицию между тем, что называется свободным арбитром и детерминизмом, между индивидом и обществом, между программированием, исходящим от социальной структуры, и взаимодействием индивидуальных стратегий.
Габитус как социальная структура нашей субъективности формируется через наш первичный опыт (первичный габитус), а потом через нашу взрослую жизнь. Именно так социальные структуры отражаются в наших головах и наших телах; речь идет, значит, об интериоризации внешнего.
Габитус имеет следующие характеристики:
— институт школы выполняет функцию «производства индивидов, наделенных этой системой бессознательными (или глубоко скрытыми) схемами, которые создают их культуру, или лучше сказать — габитус, короче — преобразование их коллективного насле-
1 Бурдье П. Социальное пространство и символическая власть // Бурдье П. Начала. М., 1994. С. 184–185.
122 |
Введение в изучение социальных систем, структур и социальных процессов |
дия в индивидуальное и общее бессознательное», как писал П. Бурдье в послесловии к книге Э. Панофского «Перспектива как символическая форма. Готическая архитектура и схоластика»1;
—в тех обществах, в которых не было школ, функцию привития габитуса обеспечивали примитивные формы классификации (хорошо/плохо, красиво/некрасиво и т. п.), основанные на мифах и обычаях;
—габитус как способность порождать новые практики функционирует как порождающая грамматика поведения.
На основе данной концепции П. Бурдье осуществил эволюцию от излишне детерминистской социологии 1960–1970-х гг. к реабилитации субъекта. Он выдвинул теорию практики, которая коротко может быть представлена следующим образом: ее структура сильно напоминает формализации социолога фон Визе. Однако связь со структуралистским происхождением сохраняется через обращение
к«бессознательным схемам», или к «индивидуальному и коллективному бессознательному». Характеристика структурного анализа заключается в постулате непрозрачности для индивида глубинных мотивов его поведения: скрытая структура, выкованная социализацией, определяет печать, стиль всех его действий.
Получается такая формула:
Практика = (габитус × капитал) + поле.
Габитус как социальная структура нашей субъективности формируется через наш первичный опыт (первичный габитус), а потом
через нашу взрослую жизнь. Именно так социальные структуры отражаются в наших головах и наших телах; речь идет об интериоризации внешнего. П. Бурдье вводит более точное, чем у Н. Элиаса, понятие «системы устойчивых и переносимых диспозиций»2.
«Являясь продуктом истории, габитус,— утверждает П. Бурдье,— производит практики как индивидуальные, так и коллективные, а следовательно — саму историю в соответствии со схемами, порожденными историей. Он обеспечивает активное присутствие прошлого опыта, который, существуя в каждом организме в форме схем восприятия, мышления и действия, более верным способом, чем все
формальные правила и все явным образом сформулированные нормы, дает гарантию тождества и постоянства практик во времени»3.
Теория габитуса, как, впрочем, и теории практики и капитала, неразрывно связаны у П. Бурдье с понятием социального простран-
1 См.: Панофский Э. Перспектива как символическая форма. Готическая архитектура и схоластика. СПб., 2004.
2 Бурдье П. Практический смысл. СПб., 2001. С. 102.
3 Там же. С. 105.
Глава 3. Теории современного общества |
123 |
ства. Данное понятие для французского ученого является одним из ключевых.
Оно «представляет собой совокупность агентов, наделенных различными и систематически взаимосвязанными свойствами…»1.
Вместе с тем социальное пространство — это связи и взаимодействия, которые устанавливаются между людьми (агентами) и социальными группами. По мнению социолога, «социальное пространство сконструировано так, что агенты, занимающие сходные или соседние позиции, находятся в сходных условиях, подчиняются сходным обусловленностям и имеют все шансы обладать сходными диспозициями и интересами, а следовательно, производить сходные практики»2.
Соотнося социальное, физическое и географическое пространства, П. Бурье ясно осознает, что будучи тесно связанными между собой, они существенно отличаются друг от друга.
«То пространство, в котором мы обитаем и которое мы познаем,— пишет П. Бурдье,— является социально обозначенным и сконструированным. Физическое пространство не может мыслиться в таком своем качестве иначе, как через абстракцию (физическая география), т. е. игнорируя решительным образом все, чему оно обязано, являясь обитаемым и присвоенным. Иначе говоря, физическое пространство есть социальная конструкция и проекция социального пространства, социальная структура в объективированном состоянии…»
Поле представляет собой сферу социальной жизни, являющейся автономизированной вокруг социальных отношений, ставок и собственных ресурсов, различающихся между собой в зависимости от поля. Люди перемещаются по различным причинам в экономическом поле, артистическом поле, журналистском поле, политическом или спортивном полях. Каждое поле является одновременно как полем сил: оно отмечено неравным распределением ресурсов и тем самым — силовых отношений между господствующими и господствуемыми, так и полем борьбы: социальные агенты борются между собой за сохранение или изменение этого силового отношения.
По Бурдье, само определение поля и его границ (кто имеет право участвовать в этом?) может быть также объектом борьбы. И это отличает данное понятие от привычного и более жесткого понятия «системы». Каждое поле отмечено конкурентными отношениями между агентами (Бурдье говорит также о рынке) даже в том случае,
1 Бурдье П. Начала. М., 1994. С. 195.
2 Там же. С. 40.
124 |
Введение в изучение социальных систем, структур и социальных процессов |
когда участие в такого рода игре предполагает минимум согласия по вопросу существования поля.
Каждое поле характеризуется специфическими механизмами капитализации легитимных ресурсов, свойственных данному полю. Получается так, что у Бурдье нет единственного вида капитала, что, например, присуще Марксу и марксистам (экономический капитал). Для него существует известное множество капиталов (культурный, социальный, политический и т. д.). И потому для Бурдье не существует одномерного социального пространства, как, например, у марксистов, для которых совокупность общества определяется видением только экономического капитала. Для Бурдье свойственно многомерное представление социального пространства, состоящего из множества автономных полей, каждое из которых характеризуется специфическим способом господства. И потому мы имеем не один капитализм (в экономическом смысле), который характеризуется главной и определяющей формой господства («капиталистическая эксплуатация»), а разные виды капитализации и господства: асимметричные отношения между индивидами и стабилизированными группами существуют, а некоторые поля пересекаются другими полями, как, например, господство мужчин над женщинами. Эти способы капитализации являются одновременно автономными, иногда конкурентными (например, конфликт между обладателями экономического и культурного капиталов, деловых людей и «интеллектуалов»), а также связанными между собой различными видами
соединений капиталов (некоторые агенты соединяют в себе экономические, культурные и политические капиталы, тогда как другие «исключены» из большинства легитимных капиталов). То, что П. Бурдье называет поле власти, являет собой отношение между различными полями и капиталами1.
Символическое измерение социального порядка. Если, вслед за Марксом, П. Бурдье сохраняет представление о том, что социальная реальность является совокупностью силовых отношений между социальными группами, исторически находящимися в отношениях борьбы друг с другом, то он использует и подход М. Вебера к соци-
альной реальности как совокупности отношений сознания, и потому эта реальность имеет символическое измерение. По Бурдье, представления и язык участвуют в построении социальной реальности, даже если они не выражают всей этой реальности.
Учет символического измерения социальной реальности имеет последствие для способа осмысления отношений господства (асим-
1 См.: Бурдье П. Социальное пространство: поля и практики. СПб., 2005.
Глава 3. Теории современного общества |
125 |
метрии ресурсов) между индивидами и группами. И тут появляется понятие символического насилия. Разнообразие форм господства, по крайней мере исключительного и непрерывного обращения к вооруженной силе (которая, в свою очередь, предполагает символическое измерение, т. к. она определенным образом воспринимается и объяснятся), должно быть легитимировано, признано как легитимное, т. е. приобретать позитивный смысл и становиться «естественным», подобно тому как сами господствуемые принимают господствующий порядок, не зная об его механизмах и арбитражном характере (неестественный, не необходимый, и тем самым исторически преобразуемый). Это двойственный процесс признания и незнания являет собой принцип символического насилия, и тем самым легитимации различных видов господства.
Один из малоизвестных аспектов социологии П. Бурдье — это социология действия, о которой он писал еще в 1972 г. в своем «Эскизе теории практики», а потом в 1980 г. в «Практическом смысле».
В движении от «практики к практике» П. Бурдье различает два подхода: подход наблюдателя, который размышляет и рассуждает над действием, и подход агента, который действует, занятый «огнем действия» со всей его неотложностью. Для него действие как проявление практики обладает «особой, нелогической логикой», «практической логикой», некоторые свойства которой «по определению не поддаются теоретическому осмыслению»1.
Практика, по П. Бурдье, «всецело имманентна деятельности,
а потому идет рука об руку со временем — и не только потому, что она разыгрывается во времени, но и потому, что в самой ее стратегии заложено обыгрывание времени и особенно темпа»2.
Учет практического отношения в практике приводит П. Бурдье
коценке компетенции агентов, что является для него центральным моментом: практический смысл, вписанный в тело и движение тела, которое осуществляется только в ситуации по отношению
кпрактическим проблемам (идет ли речь об игроке в теннис во время матча, о рабочем у станка, о политике, выступающем на митинге, или философе, делающем доклад на коллоквиуме). Как
часть габитуса практический смысл позволяет актеру экономить на размышлении и экономить энергию в действии; это оператор экономии практики.
П.Бурдье обращает внимание в социологическом анализе на детерминирующий вес объективных структур. Придавая первенство
1 Бурдье П. Практический смысл. С. 101.
2 Там же. С. 167.
126 |
Введение в изучение социальных систем, структур и социальных процессов |
структурам (структурам в головах и корпусе, структурам в вещах и институтах) П. Бурдье отрицает вес взаимодействий в процессе конструирования социальной реальности. Согласно ему, взаимодействия «прячут структуры, которые в них реализуются» и представляют собой только «конъюнктурную актуализацию объективного отношения»1. Чаще всего они играют более пассивную, нежели активную роль в формировании социального мира. Такое теоретическое предположение приводит его к тому, что сами взаимодействия оказываются в маргинальном положении. П. Бурдье избегает описания прямого взаимодействия (чему примером является отношения продавца и покупателя дома).
Приоритет, отдаваемый объективным аспектам реальности, приводит П. Бурдье к реактивированию пары видимость/реальность, которая как бы удаляет его социологию от конструктивистского пространства. Это, к примеру, проявляют размышления о «биографической иллюзии», в которой Я рассматривается как «более реальная внешне из реальностей». Анализ социального конструирования реальности несколько ограничен оппозицией между подлинной (объективной) реальностью и ложной (субъективной) реальностью, т. к. диалектика субъективного и объективного становится сдерживающим фактором конструирования.
Социология П. Бурдье, которая является также результатом коллективной работы группы исследователей, является одной из значительных в послевоенный период во Франции, как с точки зрения
развития теории, так и проведения эмпирических исследований. Ее отношения с конструктивистской проблематикой являются комплексными: она способствовала ее обогащению, признавая в то же время принудительные диспозиции объективных структур.
Социология П. Бурдье является рефлексивной, которая приглашает социолога провести работу автосоциоанализа (своего отношения к объекту, которое может быть связано с его местом в интеллектуальном поле, его социальной трассой и т. д.) для того, чтобы исследование стало более строгим.
3.6. Парадигма постмодернистской социологии (Ж. Бодрийяр и др.)
Теория постмодерна, как следует из ее названия, постулирует наступление новой эпохи (или нового этапа общественного развития), основные характеристики которой формулируются по контрасту с предшествующей эпохой модерна. Основы модерна — бюрократическое государство с его концентрацией ресур-
1 Bourdieu P. Choses elites. Paris, 1987. P. 151.
Глава 3. Теории современного общества |
127 |
сов, монополией на использование силы, армией государственных служащих, полицией и военной мощью. Именно воля к всеобщему упорядочиванию, классификации, планированию и контролю является, по мнению Баумана, сутью модерна1. Эпоха модерна выдвинула на первый план стремление индивида к свободе и автономии, однако так и не смогла реализовать этих надежд. В конечном итоге в ней возобладала инструментальная рациональность, утвердился приоритет требований социальной системы перед нуждами индивидов. Результатом стали отчуждение, аномия и бюрократизация.
Такое положение не могло сохраняться вечно, и на смену модерну пришел постмодерн, характеризуемый как период неопределенности, когда рушатся прочные основания предшествующей эпохи.
Постмодернизм, постмодерн — эти термины означают, что социальная, культурная и идеологическая конфигурация общества заменяет модерн.
Основоположником постмодернистской социологии является Жан Бодрийяр (1929) — французский социальный теоретик. Его труды пользуются большим влиянием во всем постмодернистском мире. Жан Бодрийяр начинал свою творческую деятельность с попытки критического переосмысления марксизма посредством обращения к структурно-лингвистическому психоанализу Лакана и структурной лингвистике Соссюра.
Основные сочинения: «Система вещей» (1968), «Зеркало произ-
водства» (1973), «Символический обмен и смерть» (1976), «Симулякры и симуляция» (1981), «Фатальные стратегии» (1983), «Транспаранс Зла» (1990) и др. В результате от дополнения критики политической экономии Бодрийяр перешел к оригинальной разработке теории знака, символических объектов и коммуникаций, а затем создал собственную теорию с привлечением обширного исторического материала.
Бодрийяр основывается прежде всего на семиологии для доказательства того, что потребление влечет за собой, в частности, «активное манипулирование знаками» до такой степени, что в современном
обществе производство знака и товара слилось в производстве то- вара-знака. Бесконечное увеличение знаков, образов и имитаций, запущенное через массмедиа и т. п., в конечном счете стирает всякие различия между образом и действительностью, порождая «утрату устойчивого значения», которая выдвигается в качестве характерной особенности постмодерна.
1 Bauman Z. Intimations of Postmodernity. N.Y., 1992.
128 |
Введение в изучение социальных систем, структур и социальных процессов |
Современный мир, согласно Бодрийяру,— это мир промышленных моделей «симулякров», производящих самих себя, циркулирующих в условности своего бытия и апеллирующих только к своей собственной реальности. Вся иная реальность, в том числе историческая, оказывается для нас имплантированной в область средств массовой информации и характеризуется сверхтекучестью, сверхпроводимостью, контаминацией и перенасыщенностью. Проходя через стадии «соблазна» или «совращения», мы оказываемся во вселенной «гиперреальной» симуляции, где «нереальность» возможна только в виде сходства «реального» с самим собой, где все события воспроизводят уже когда-то случившееся,
адвижение обречено на всевозрастающую неопределенность: «фатальные стратегии» сменяются фрактальной формой рассеивания. «После оргии», когда «все состоялось» и «взрывной момент современности» окончательно исчерпан — такими чертами характеризует Бодрийяр современное состояние западной культуры. На протяжении 1980–1990-х гг. Бодрийяр ставил диагноз постиндустриальному обществу и предлагал «сэкономить конец века», непосредственно перейти сразу в 2000 г., поскольку он «уже состоялся»,
аасимптотическая траектория истории обречена на бесконечное приближение к своему концу, никогда не достигая его и удаляясь в противоположном направлении.
Другой теоретик постмодерна Жан Франсуа Лиотар (1924– 1998) в центр перехода от «производственного» к «воспроизвод-
ственному социальному порядку» также ставит знаки, ассоциируемые с идеей «постиндустриальной эры». Подражание и знаковые модели все более лишают мир различия между видимостью и «реальностью». Бодрийяр и Лиотар считают отличительной чертой постмодерна замену любой великой доктрины более локальными «оценками» действительности, говорят о «триумфе знаковой культуры».
Воснове теории постмодерна Жана Франсуа Лиотара, которая была изложена в книге «Состояние постмодерна» (Лиотар, 1998)1, опубликованной в 1979 г., лежит также тезис об изменении в ус-
ловиях постиндустриального общества природы и статуса научного знания. Этот вид знания становится не только главной производительной силой общества, но и самым значительным фактором в мировом соперничестве за власть.
Развитие информационных технологий диктует новые условия осуществления двух фундаментальных функций научного знания:
1 Лиотар Ж.Ф. Состояние постмодерна. СПб., 1998.
Глава 3. Теории современного общества |
129 |
производства исследований и распространения сведений. Лиотар выделяет в этом процессе следующие аспекты. Во-первых, производство знания все в большей степени подчиняется условиям его переводимости на язык компьютеров, отбрасывая все непереводимое. Во-вторых, происходит отделение знания от обладающего им субъекта и тем самым теряет силу прежний принцип, согласно которому получение знания считалось неотделимым от формирования разума и личности. Это неизбежно ведет к коммерциализации знания, которое имеет свою «потребительскую стоимость» и перестает быть самоцелью.
В-третьих, коммерциализация знания не может сохранить в неприкосновенности отношения между ним и национальным государством. Представление о том, что знания являются достоянием «духа» общества, а значит, и государства, которое направляет их развитие, уходит в прошлое. В настоящее время более правильным является представление о том, что общество развивается лишь при условии свободной циркуляции информации в нем, для которой государство часто выступает в роли сдерживающего фактора. По мнению Лиотара, это должно привести к пересмотру государством своих отношений с крупным бизнесом и гражданским обществом в целом в плане планирования, защиты и осуществления инвестиций. Он прогнозирует, что в будущем знания будут распространяться не в силу своей «образовательной» ценности или политической (т. е. управленческой, дипломатической или военной) значимости, а по-
средством тех же сетей, по которым осуществляется денежное обращение. Это приведет к устранению важной ранее дихотомии между знанием и незнанием, которая будет заменена, как и в случае денежного обращения, разделением на «знания к оплате», обмениваемые для поддержания обыденной жизни (восстановление рабочей силы, «выживание»), и «знания к инвестиции», т. е. кредиты знаний в целях их дальнейшего производства.
Наметив таким образом свою основную идею «десакрализации» научного знания, Лиотар переходит к ее самому важному аспекту — его делегитимации. Под «двойной легитимацией» научного знания
он понимает процесс, согласно которому «законодателю», трактующему научный дискурс, одновременно разрешено предписывать условия того, чтобы то или иное высказывание было признано научным и тем самым принято во внимание научным сообществом.
Такое определение позволяет Лиотару воспользоваться для анализа научного знания введенным Витгенштейном понятием «языковой игры». Языковая игра предполагает, что различные категории высказываний должны следовать правилам, определяю-
130 |
Введение в изучение социальных систем, структур и социальных процессов |
щим их свойства и соответствующее употребление, подобно тому как, например, в шахматах существуют правила, определяющие свойства фигур и способ их передвижения. Языковые игры, будучи главными каналами коммуникации, составляют основу социальной жизни.
В соответствии с этой позицией Лиотар трактует научное знание как одну из языковых игр, которая, однако, обладает специфическим характером, отличающим ее от всех остальных форм знания, которые Лиотар называет нарративными. Его основными особенностями являются преимущественно денотативный характер высказываний, критерий приемлемости которого — истинность; профессионализация, обусловливающая утрату непосредственного и общепринятого характера, присущего нарративному знанию; необходимость верификации и возможность опровержения. Таким образом, Лиотар разводит научное и ненаучное (нарративное) знание по их критериям и уравнивает их в статусе.
Основывающейся на принципе детерминизма старой науке Лиотар противопоставляет новую, постмодернистскую науку, ориентированную на неопределенность, ограничения точности контроля, неполноту информации, парадоксы и представляющую эволюцию как прерывистое, катастрофическое, непредсказуемое развитие. Моделью легитимации такой науки является паралогия или новый «прием», изменяющий правила игры.
Постмодернистская наука не претендует на привилегированное
положение в обществе, как это было с прежней наукой. Социальная прагматика не сводится к научной: она образована различными языковыми играми, и нет никаких оснований полагать, что консенсус, временами достигаемый в научном сообществе, может определить общие для всех языковых игр правила. Об этом как раз и свидетельствует упадок как традиционных, так и модернистских метанарративов и распространение идеологии системы с ее принципом результативности, которая призвана этот упадок восполнить.
Новым принципом организации социальной практики должна стать идея справедливости, не связанная с консенсусом. Первым шагом в этом направлении является признание гетероморфности языковых игр. Второй предполагает признание любого консенсуса, достигнутого относительно правил игры и используемых в игре «приемов», временным и локальным, т. е. подверженным расторжению. Это ведет к множественности конечных метааргументов, направленных на изменение метапрескрипций и ограниченных в про-
странстве и времени. Такое положение, по мнению Лиотара, соответствует эволюции социальных взаимодействий, где временный