Из воспоминаний о Черкасове

Черкасова нельзя было не любить. Его особенное артистическое и личное обаяние неслось со сцены и покоряло при встречах. На первый взгляд ироничный и скептический, он на самом деле завоевывал душевностью и открытостью. Он принадлежал к числу людей, одержимых творчеством. Богатство впечатлений и задумок переполняло его и рвалось наружу. Рассказывая о снедающих его планах, он не просто доверялся собеседнику, он активно вовлекал его в процесс творчества. Он делал свои замыслы важными и необходимыми не только для себя лично, но и интимно близкими собеседнику. Он предпочитал беседовать не столько о пройденном, сколько о будущем, о мире, который ему открывался заново, свежо и непосредственно с каждой новой ролью, которая захватывала его до предела. Когда вы приходили в антракте или после спектакля {540} к нему в уборную и делились своими впечатлениями, он выслушивал вас внимательно, но тут же с необыкновенной горячностью обрушивал на вас планы новой роли. Я не помню и не знаю роли, которой ему не хотелось бы играть или которую он играл бы против воли. Его очень влек, например, образ Маяковского, в страстном отношении которого к жизни он чувствовал нечто близкое и родное. И он долго и глубоко «обмечтовывал» этот образ, стремясь не только к духовной близости, но и к внешней схожести (ему давали на это право его внешние данные — и рост, и выразительность фигуры, и лепка лица). Ему вообще доставляло радость найти — нет, не «фотографичность» исторического образа, но все же некоторую портретность — она как бы доказывала актерское могущество, подтверждала искусство перевоплощения, ему свойственное и для него дорогое.

Хотя он был знаменитейшим актером кино, он никогда не мог расстаться с театром, ежевечерне наслаждаясь непосредственным общением со зрителем, по-настоящему его любившим. Труд, упорный, внимательный и настойчивый, который он вкладывал в свое искусство, оставался для зрителя незаметным, так элегантно, легко и мастерски воплощал он свои замыслы. Его искусство в своей основе было веселым, радостным искусством, хотя он нередко создавал образы драматические, полные проникновенной силы. Он не мог, да и не хотел скрывать от зрителя радость обуревавшего его даже в ежедневной жизни творчества.

Черкасов мог и любил «шалить» в жизни. Он явился на «поплавок», расположенный на Кировских островах, недалеко от кинофабрики, в гриме и костюме Стасова, поражая и восхищая посетителей. Будучи зрелым мастером, он мог на интимном банкете, в маленьком кабинетике Европейской гостиницы показать в честь молодой четы новобрачных — молодого водителя машины и его юной жены — лучшие номера своей юношеской палитры: «Пата и Паташона», отдаваясь этим ролям-воспоминаниям не только со всей непосредственностью, но и со всей к себе требовательностью, наивно восхищаясь тем, что сохранил молодую гибкость, четкость движений и безупречное чувство ритма. Он испытывал неизъяснимое наслаждение от своих удач, а своей легкой и несколько наивной экспрессией напоминал мне Николая Павловича Хмелева.

Черкасову приходилось работать в самых различных жанрах — от оперетты до трагедии, от цирка до мелодрамы, — {541} и в каждой из сценических областей, которую артист затрагивал, он с наслаждением ощущал особую природу воплощаемого им жанра.

Его юный и богатый эксцентризм носил особый отпечаток; в противоположность презрительному и разоблачительному эксцентризму Мартинсона он раскрывал в своих чудаках обаятельнейшие черты доверчивости и расположения к людям. Приход актера-«эксцентрика» к постижению учения Станиславского произошел без какой-либо утраты или ущемления его творческого лица. Мы отчетливо видели, как эксцентризм молодого Черкасова вошел на качественно новой основе в более поздние его роли: мы его ощущаем в почти парадоксальном сочетании острой комедийности и тонкого лиризма Паганеля, в умной, зорко выбранной характерности профессора Полежаева, в сгущенном драматизме образа царевича Алексея, в особой точности каждой лаконичной, неожиданно найденной детали. Сложный путь пройден этим прекрасным актером от открытого, простодушного блистательного эксцентрика, от необычных, смягченных личным душевным обаянием внешних характерностей к «самому политическому актеру нашей эпохи», как он был назван в зарубежных откликах на «Депутата Балтики».

Общественный деятель, член и руководитель многих организаций, он работал весело, бодро, и после каждой встречи с ним люди тоже чувствовали себя взбодренными, как будто он перекладывал в них частицу своего таланта и своего мировосприятия, своего внимания к людям, и далеко не одни сценические деятели с благодарностью помнят о черкасовской заботе о людях.

Увлеченность и одержимость творчеством, о которых вспоминают все, не позволяли Черкасову остановиться на достигнутом. Он все более рос духовно, и его радостное искусство приобретало все большую мудрость. Об этом неопровержимо говорили его последние крупные роли: Хлудов в булгаковском «Беге», который принадлежал к числу его давних затаенных актерских мечтаний, и Дронов в спектакле, а затем в фильме «Все остается людям».

Как созданный им образ Скупого рыцаря никак не вязался с черкасовской открытостью к людям и был удачей, вероятно, в силу резкой противоположности характера актера и его персонажа, так же трудно найти большую несовпадаемость, чем Хлудов и Черкасов. Образ Хлудова резко врезался в память. Позор и смерть ждут Хлудова у последней черты, уже невозможно удержать неотвратимый {542} ход времени, невозможно остановить стремительное наступление красных. В нахохлившемся, сгорбленном облике когда-то статного и подтянутого генерала, в мертвом равнодушии взгляда, в страшном спокойствии его жизненного ритма сквозило сознание безнадежности борьбы. Но Хлудов — Черкасов продолжал борьбу жестко, с бессмысленной расчетливостью, боясь заглянуть в холод своей опустошенной души. Происходило ли здесь слияние актера с образом? Сомневаюсь. Думаю, что Черкасов смотрел на него со стороны, восхищаясь мастерством драматурга и четко следуя за автором. Как в Хлудове, так и в Дронове продолжали открываться все новые черты особенного таланта Черкасова. Исполнение роли Дронова, вобравшее в себя весь творческий опыт артиста, быть может, наиболее определенно выразило победоносное черкасовское понимание творческого долга.

1976. Публикуется впервые