О драматургии Всеволода Иванова

Всеволод Иванов появился в Художественном театре в канун десятилетия Октября. Это было важное для МХАТ время, когда театру предстояло определить свою репертуарную линию. Ему были необходимы в первую очередь глубокие психологические пьесы, которые помогли бы понять и отразить современность. В поисках потенциальных авторов театр к одному из первых обратился к молодому прозаику Вс. Иванову, еще не пробовавшему себя в драматургии, но привлекавшему внимание свежестью и силой своих первых произведений.

Пьеса «Бронепоезд 14-69», которой МХАТ отметил десятилетие революции, по существу, возникла внутри театра. Юбилейный спектакль замышлялся первоначально как ряд сцен, написанных близкими театру писателями и объединенных темой гражданской войны. Театр намеревался создать спектакль одновременно простой и патетический, говорящий о революционных массах и выдвинутых революцией личностях, подлинно героический, но рассказанный {356} ясными, сильными словами. Среди предложенных для предполагавшегося спектакля сцен выделялся отрывок, взятый Вс. Ивановым из его «Партизанских повестей». Он давал как раз тот материал, в котором театр нуждался. Так родился замысел пьесы «Бронепоезд». Отрывок стал обрастать новыми эпизодами. Так родилась пьеса. Театр с самого начала видел ее некоторую хаотичность, знал, что у нее фактически два финала («Взятие бронепоезда» и сцена в депо). Но технологические недостатки становились незначительными по сравнению с яркостью образов, чудесным языком и поэтической правдой борьбы. Сила «Бронепоезда» была в его чистоте и пафосе. Кровью, гневом и непобедимой поэзией была наполнена пьеса, воскрешавшая революционные годы; она говорила о добре, во имя которого «горит наша Россия». Сцена на колокольне, посвященная интернациональному братству, стала одной из вершин советской драматургии.

Спектакль был поворотным в истории МХАТ — на его сцену впервые пришли образы партизан, красноармейцев и рабочих. За каждым из них ощущалась среда, в которой он вырос. За вождем партизан Вершининым виделись тысячи крестьян, проникнутых волей к освобождению. Собранный, сосредоточенный, мудрый тактик и организатор, председатель Военно-революционного комитета Пеклеванов был одним из первых образов большевика на сцене. В веселом и озорном Ваське Окороке пел восторг революции. В капитане Незеласове воплотилась горькая безнадежность, крушение философии отчаянно и напрасно сопротивлявшейся белогвардейщины. Спектакль был очень дорог МХАТ. О времени его создания, о первом его представлении мхатовцы всегда вспоминали с волнением, с таким же волнением играли «Бронепоезд» при каждом возобновлении. Вс. Иванов очень много дал актеру МХАТ — все трещины ролей, все недосказанности были незначительны по сравнению с его прекрасным умением схватить самое зерно роли. Для Качалова (Вершинин), Баталова (Васька Окорок), Хмелева (Пеклеванов), Кедрова (Синь Бин‑у), Прудкина (Незеласов), Станицына (Обаб) этот спектакль был поворотным моментом, определившим их дальнейшее творчество. «Бронепоезд» стал творческим и идеологическим манифестом МХАТ.

Через два года театр показал вторую пьесу Вс. Иванова — «Блокаду». Мне до сих пор кажется, что этот спектакль по-настоящему не был оценен критикой. «Блокадой» Вс. Иванов начал новый этап своего театрального пути. {357} Нельзя не следить с напряжением за поисками Вс. Ивановым своего лица драматурга, как бы противоречивы ни были некоторые из его опытов. «Блокада» была первым произведением Вс. Иванова, задуманным в драматической форме. Как пьеса она вызывала много возражений, но волновала театр темой, неожиданностью образов, а в отдельных частях, например в сцене ухода красноармейцев и рабочих на Кронштадт, действительно потрясала. К числу ее побеждающих достоинств относилась, как всегда у Вс. Иванова, великолепно вскрытая атмосфера эпохи. Уже в его первой пьесе навсегда запечатлелись живой запах тайги, накалившиеся стены бронепоезда, ночной владивостокский порт. В «Блокаде» атмосфера Питера 1921 года, пафос идущих в бой отрядов были выражены по-настоящему монументально. И Немирович-Данченко («Блокада» принадлежит к числу его самых смелых постановок) нашел тонкие приемы для выражения нового стиля произведения. Вс. Иванову хотелось заглянуть в самую суть человеческой души, в ее «тайное тайных»; рождение нового человека и противоречия роста, победа над «старыми чувствами», новое понимание долга было для него самым главным в пьесе. Но, ощущая зерно образов, находя для них кованый язык и наполняя их богатством мысли, он порою пренебрегал точной мотивировкой действий и поступков. Вс. Иванов искал новую форму для выражения современности — форму обобщенной символической трагедии. Действующие лица пьесы жили восторгом эпохи, накал страстей был велик, и актеры любили высокую атмосферу пьесы, тот строгий этический счет, который предъявлял Иванов людям. И в этом спектакле ряд актеров нашел себя — в первую очередь это касалось Кудрявцева (Дениска), Качалова, игравшего железного комиссара Артема, Кедрова, Ливанова, Баталова, Грибунина, Тарханова, Тихомировой, Еланской. Так начался драматургический путь Иванова.

Нужно прямо сказать, что сценическая судьба его произведений отнюдь не отвечает их художественному качеству и дерзости поставленных автором задач. Далеко не все его пьесы нашли сценическое осуществление — число непоставленных пьес Вс. Иванова превышает число тех, которые увидели свет рампы. «Компромисс Наиб-хана», «Пархоменко», «Голуби мира», «Ломоносов» — вот, кажется, все пьесы, которые (помимо «Бронепоезда» и «Блокады») числились в репертуаре театров. Есть несомненное противоречие в том, что театры как бы отступали перед оригинальностью построения, остротой сюжетного хода, {358} внезапностью характеристик, отмечающих драматургию Вс. Иванова. Им как будто не хватало смелости, чтобы разобраться в творческих задачах, которые ставит драматург. Одним из наиболее заинтересованных драматургией Вс. Иванова лиц был Немирович-Данченко, но и он, однако, не был в силах преодолеть в Художественном театре некоторого внутреннего противодействия пьесам Вс. Иванова.

Вс. Иванов в любой новой пьесе открывает особый жизненный и театральный мир. На первый взгляд трудно найти общие закономерности для таких различных пьес, как «Вдохновение» и «Двенадцать молодцев из табакерки», и как будто нет ничего общего между нарочито наивной, почти мелодраматической структурой «Наиб-хана» и сложной символикой «Поля и дороги». Вс. Иванов видит театр, может быть, не всегда стройно, но неизменно свежо, и не любит повторяться в приемах. Впрочем, это было видно уже по «Блокаде», столь сгущенно трагедийной после романтического и в то же время бытового пафоса «Бронепоезда». Свое знание действительности он передает в формах, которые могут показаться преувеличенными: романтический гиперболизм его мышления выливается увлекательно и неожиданно. В нем живет неудержимое желание обострить сценическое положение.

И как бы ни были разнообразны его приемы, они неизменно вытекают из одного и того же источника — его пьесы органически вырастают из соприкосновения с пышной, богатой, сияющей красками жизнью. Его мощное мировосприятие не нуждается в украшательстве, тем менее в облегченности. Он любит всматриваться в жизнь и различает в ней краски, недоступные обычному взору. И как бы порою капризны ни были извилистые ходы его сценических построений, за лукавым взором удивленного миром художника постоянно ощущается мудрость, позволяющая ему легко охватывать историю от Дмитрия Самозванца до современности. Парадоксальность нужна ему, чтобы сделать мысль объемной, порою кричащей. Он упрямо идет по избранному пути. Его не смущает частое равнодушие театра к его пьесам: порою кажется, что он пишет их не в расчете на театр, а чтобы дать выход владеющему им творческому беспокойству; он принадлежит к числу драматургов, которые убеждены в необходимости именно этой, данной драматургической формы для выражения своих мыслей.

Может показаться, что в «Компромиссе Наиб-хана» {359} Вс. Иванов уступает невысказанным требованиям театра и упрощает задачи, готов пожертвовать своей творческой индивидуальностью во имя так называемой сценичности. Но форма этой пьесы, посвященной первым дням революции в Туркмении, позволяет решать задачу чрезвычайно сложную: сохраняя колорит туркменского быта, драматург доводит происходящие события до мудрой театральной ясности. Вс. Иванов легко мог выбрать иной, напрашивающийся путь пряного экзотического ориентализма, фейерверочного блеска метафор, на который нередко соскальзывают иные драматурги и театры, входя в соприкосновение с подобным материалом. Вс. Иванов сознательно этого избегает. Стиль пьесы определяется свежим восприятием революции, свойственным народу, освобожденному от уз рабства. Оно радостно и еще первозданно — это восприятие революции. Вс. Ивановым найдена художественная атмосфера туркменской жизни, в его сценическом рассказе звучит поэзия народа. Драматург увлечен ею, он передает ее неповторимость. Русские даны в освещении туркменов — прием чрезвычайно трудный, налагающий на пьесу печать мудрой свежести в восприятии жизни. Отсюда лексический материал пьесы и самая манера построения фразы. Казалось бы, что пьеса носит печать мелодрамы как очень доступного для зрителя жанра. Вс. Иванов охотно вводит юмористические черты: забавной парой влюбленных, которые проходят мимо революции, он оттеняет драматизм основного положения; ироническое отношение к образам баев пронизывает пьесу. Но за мелодраматической канвой скрывается ход народной трагедии. Изысканно наивная по форме, пьеса утверждает серьезные идеологические проблемы. В ней вновь возникает — и становится особенно разительной — тема народа, столь существенная для творчества Иванова.

Совсем в иной манере написана блистательная историческая пьеса «Двенадцать молодцев из табакерки». Она может показаться — хотя бы по богатству и знанию языка тех лет — примером удачнейшей стилизации. И вновь первоначальное впечатление будет обманчивым. Вс. Иванов вжился в события, связанные со смертью Павла I, и зримо видит всех действующих лиц, участвовавших в драматической кончине безумного императора. Но это не стилизация событий, а полнейшее проникновение в трагикомедию тех дней. Каждый из образов, начиная с фигуры самого Павла, показан во всех противоречиях, составляющих его сущности. Взамен философского мистицизма Мережковского {360} или биографической фактографии других авторов, касающихся этой темы, события пьесы воссозданы в парадоксально острой форме. Вс. Иванов вскрывает дипломатическую борьбу Англии и Франции, пытающихся сделать Россию игрушкой в своих руках. За дворцовыми и дипломатическими интригами возникает тема народа, для которого столкновения Зубова и Павла, Демидовой и Бенингсена являются, по существу, призрачными. Эту трагическую комедию, наполненную захватывающими сценическими поворотами, постоянно сопровождает — как лирическая струя — трагическая судьба народного певца, к которому безразличны вершители государственных судеб. Вс. Иванов доходит почти до фарса, чтобы затем наполнить пьесу лирическим содержанием. Он не боится резкой памфлетности, как, например, в блещущей юмором сцене приема Павлом английского посла, но через линию народного певца, через побывавших в плену казаков звучит тема Пугачева, тема доносящейся из Франции революции, тема будущих восстаний, грозящих призрачному царству, с такой ядовитой характерностью описанному Вс. Ивановым. Пьеса не несет отпечатка тяжеловесной исторической хроники, она приобретает необходимую свежесть, как будто читатель становится современником событий, протекающих перед ним в их первозданности. Вс. Иванов обнаруживает подлинное чувство эпохи и ее людей. Такова русская красавица авантюристка купчиха Демидова с ее дерзко самонадеянной попыткой добиться русского престола или холодно расчетливый Бенингсен, противопоставленный безудержному темпераменту «молодцев из табакерки». Такова характеристика Павла с его неоправданной мечтой о высоком призвании, с его пародийными претензиями на рыцарство, с невероятным сочетанием жажды справедливости, внезапной политической прозорливости, одинокой человеческой тоски и чудовищно нелепого, почти изуверского самодурства. Может быть, ни в одной другой пьесе Вс. Иванов не обнаружил такого исчерпывающего мастерства в построении сценических характеров.

Еще более неожиданна построенная в двойном плане пьеса «Вдохновение»: киноактеры, снимающиеся в историческом фильме о Дмитрии Самозванце, внезапно во время съемки оказываются среди реальности тех лет. Современность, так сказать, опрокинута в историю. Прием сам по себе не нов, но новы те художественные средства, которыми Вс. Иванов выводит парадоксальный прием из области пародийной в план широких обобщений. Когда пьеса обсуждалась {361} в МХАТ, она вызвала острые споры и многим казалась лишь «сказкой». Между тем в ней, как и в «Двенадцати молодцах», сказалось умение Вс. Иванова видеть историю свежими очами. Дело отнюдь не в том, что люди нашей современности попадают в смешные положения (таких легко приходящих в голову положений в пьесе не очень-то много), и не в примитивном противопоставлении настоящего прошлому — в затейливой форме пьесы одинаково реальны как прошлое, так и настоящее. Мы не смотрим с высокомерным пренебрежением на быт начала XVII века; наоборот, мы видим неискоренимую талантливость и неукротимость русского народа.

Переплетая настоящее с прошлым, Вс. Иванов нигде не упрощает прием. Попавшие в давние времена, наши современники принимают свое появление там без столь ожидаемого удивления, но очень делово и обстоятельно, подобно тому как астролог Дмитрий хочет лишь проверить у «новых кудесников» точность предвидений будущего, не сомневаясь в вероятности этой внезапно представившейся возможности. Двойной план проведен во «Вдохновении» крайне последовательно и до мелочей реалистически оправдан. Вс. Иванов чувствует себя при дворе Дмитрия так же уверенно, как и во дворце императора Павла. Его Дмитрий умен, образован, понимает толк в искусстве, но деспотичен, своенравен и эгоистичен. Вс. Иванов описывает атмосферу XVII века со вкусом и смаком. Прошлое возникает зримо и бытово, вплоть до точно описанного дня в поместье. Жизнь эпохи взята широко, и многие исторические факты (гибель Дмитрия) получают убедительное новое освещение. Читатель с абсолютным доверием воспринимает окружение Дмитрия и мастерски описанные взаимоотношения Дмитрия и Марины. Совсем второстепенную роль играют в «сказке» давно знакомые исторические личности, подобные Шуйскому, немногими штрихами обозначен Басманов. Но политическая канва (народ, шляхетство, боярство) прочерчена прозрачно, и тема народа получает первенствующее значение. Она — и в стремительном характере Натальи, и в русских умельцах, и в страстном боевом образе Конева, полного воли к справедливости. Вс. Иванов пользуется избранным приемом для обнаружения вольной силы народа. «Вдохновение» назвал он эту пьесу — она о вдохновении народа, о поэтической его натуре, о его мечте.

Иная линия драматургии Вс. Иванова — его стремление к созданию современной символической, философской драмы. При всей конкретности его образов художественное {362} мышление Вс. Иванова всегда направлено к обобщению. «Поле и дорога» может сперва запутать читателя внезапностью положений и характеров. Судьба Даудова, который задумал собрать встречных непутевых людей, чтобы перевоспитать их, судьба его ненужного милосердия составляет сюжет пьесы. Конечно, такое событие, вероятно, не случалось в жизни. Вс. Иванов строит экспериментальную пьесу, экспериментирует на судьбах людей. Его пьеса — полемика с философией всепрощения. Она сложна по фактуре. Это философская комедия, в которой Вс. Иванов сгущает краски до предела. Идеалист, гуманист, великий труженик, Даудов выходит в символическое «поле», чтобы вывести встречных неприкаянных, потерявшихся людей на дорогу труда, создав из них «семью», вернуть их к прекрасной, сознательной, созидательной жизни. Но его самонадеянная мечта оказывается ошибочной, а их блуждания — поисками сытого благополучия. Даудов включает их в свою «семью» и становится предметом их издевательств. Он приводит их на завод — они устраиваются на сытое место; красивый, одинокий, романтичный Лаптев обнаруживает себя лжецом и трусом. Так рушится мечта Даудова о перерождении человека. Не напрасно отворачивается от выдуманной «семьи» Даудова мечтающая о науке цыганка Хорошавка, и оказывается лицемерным «подвиг» Даудова перед мужественной замкнутостью Мигулы. И Даудов приходит к выводу, одного не обидишь, можешь обидеть многих. Он обнаруживает беспощадную правду и в финале пьесы заявляет: «Я за смертную казнь». Вс. Иванов лепит образы с памфлетной беспощадностью, весело и зло.

В цикле своих пьес, как и во всем своем безостановочном творчестве, Вс. Иванов остается тем требовательно ищущим художником, который по праву ярчайшего таланта занял выдающееся место в советской литературе.

В кн.: Вс. Иванов. Пьесы. М., 1963