А. О. Степанова — Елизавета «Мария Стюарт» ф. Шиллера

Мы впервые видим Степанову — Елизавету Английскую в сцене приема послов. Из холодной пустоты тюремного замка Фотерингея, где заключена Мария Стюарт, зритель попадает {267} в великолепие елизаветинских покоев. Художник Б. Эрдман, оформивший спектакль «Мария, Стюарт» в МХАТ, скуп, точен и смел. Кремовый гобелен, изображающий Елизавету, занимает всю правую стену, как бы устремляясь к трону, на котором сидит сама Елизавета. Ее облик занимателен и необычен. У нее высокая, стройная и худощавая фигура. Она некрасива, но отнюдь не уродлива. Есть свое злое обаяние в этой надменной женщине, облаченной в тяжелую парчу, с привычной повелительностью редких жестов. Она несомненно умна. Беседу с французскими послами она ведет неторопливо, точно взвешивая каждое слово и рассчитывая каждое движение. Она выносит решения, уклончиво их формулируя. Она обещает, не соглашаясь. Покоясь на троне, она упивается своей мощью, хорошо сознавая полноту принадлежащей ей власти. Играть роль королевы доставляет ей подлинное наслаждение. Щегольски и торжественно, ударом шпаги посвящает она посла Франции, представляющего ее жениха, в кавалеры Ордена подвязки. По сравнению с Марией, с которой мы встретились в первой картине, Елизавета великолепна и блестяща. Но за всей нарядной пышностью, за всем неутомимым наслаждением властью в ней таится нечто тревожное и беспокойное — слишком нарочито она демонстрирует свое королевское величие, и не всегда ее блистательная игра в королеву способна скрыть ее томление, которое сказывается в быстрых вопрошающих взглядах, брошенных на Лестера, в неожиданной дрожи гневного металлического голоса, когда она зло пресекает бестактность французского посла, заступившегося за ненавистную шотландскую королеву, в торопливых движениях длинных и тонких пальцев ее суховатой руки, которыми она оправляет свое блещущее платье.

Ей необходима смерть Марии. Мария должна исчезнуть — во имя благополучия Елизаветы, во имя политических соображений. Но Елизавета должна остаться чистой — в глазах народа, в глазах мирового общественного мнения, более того, даже в своих собственных глазах: до таких гигантских размеров доходит искреннее лицемерие королевы. Мария должна исчезнуть из жизни тихо и неслышно. Елизавету явно раздражает несговорчивость Паулета, недогадливость окружающих. Порою резкий окрик прерывает ее привычную и хорошо выработанную сдержанность. Она болезненно чутка ко всему, что даже незаметно затрагивает ее женскую, королевскую гордость. Влюбленно смотрит она на Лестера, радостно и чувственно принимая его грубоватые {268} шутки. Несомненно, эта жестковатая женщина мастерица любить: при всей своей внешней колючести она женственна, она несомненно женственна. Как нежно и властно подходит она к Мортимеру, как дразняще поглаживает его юное и чистое лицо, как впивается взглядом из-под опущенных ресниц в своего скрытого врага, вынуждая у него согласие на тайное убийство Марии и недвусмысленно предлагая ему взамен свою изощренную любовь — любовь «королевы-девственницы». Как уверенно соглашается она на свидание с Марией, побежденная уговорами и близостью Лестера, почти поверив в свою победу над нею, не только как над политическим врагом, но и как над соперницей: она готова на все, чтобы сохранить для себя своего любовника и вознаградить его за свой предполагаемый брак с представителем французской королевской фамилии. Да, она готова изменить своей обычной проницательности ради Лестера, эта женщина с вьющимися рыжими волосами, с надменным и чувственным лицом, с полузакрытыми глазами, с внезапной и причудливой сменой настроений, с таким трудным упорством защищающая свои права на трон, — женщина, в которой течет похотливая кровь Генриха VIII и Анны Болейн.

Счастливая и высокомерная, откровенно вызывающая, появляется Елизавета в платье амазонки со стеком в руках перед Марией. Она не в силах удержаться от оскорблений, она сухо и отрывисто осыпает ими униженную Марию — чтобы быть униженной в свою очередь. Торжество, которого она ждала, оказывается мнимым. И внезапно Елизавета обнаруживает свое бессилие. Она сметена и раздавлена, она готова ударить Марию стеком, которым до этого иронически поигрывала. Но она бежит перед победоносным, обличительным гневом соперницы, бежит жалко, позорно, боковой парковой дорожкой, бежит, теряя горделивую королевскую осанку и увлекая за собой растерявшуюся свиту.

Елизавета неистовствует в своем кабинете, украшенном уносящимися ввысь цветными витражами. Она не в силах владеть собой. Ревность и сознание перенесенного унижения терзают ее. Счастливое спасение от покушения, гул толпы, собравшейся у дворца, укрепляют ее решение казнить Марию. Степанова не боится самых резких и смелых красок — задыхаясь от гнева, страстно любя и ненавидя Лестера, безжалостно обвиняя его и трепетно ожидая оправдания, она швыряет в него первыми попавшимися под руку предметами, и только самоуверенность Лестера заставляет ее опомниться. К ней возвращается ее расчетливая {269} подозрительность: торжествуя, легко к спокойно, не сводя глаз с Лестера, она приказывает ему возвестить Марии приговор. Но вновь уклончивой и зыбкой становится Елизавета — Степанова, когда она небрежно передает Девисону подписанный ею смертный приговор.

Заключительную короткую сцену Степанова проводит с минимумом движений, как бы прикованная к завоеванному и навсегда закрепленному за нею трону, ожидая известия о смерти Марии. Но и победившая, она перекладывает вину за казнь Марии на плечи своих советников. Она легко обвиняет Берли, она спокойно примиряется с уходом Тальбота, она выносит суровый приговор Девисону, и только весть об отъезде Лестера на миг сокрушает ее. Она испытывает почти физическую боль. Шатаясь, сгибается она от тяжести полученного известия. Но огромной силой неистового честолюбия она побеждает свою слабость. Она выпрямляется и так остается в памяти зрителей — закованная в золотую парчу, странный, сложный образ, в котором искусство актрисы вскрыло тончайшие внутренние ходы.

Исполнение Степановой разрушает многие сложившиеся традиционные представления о шиллеровской Елизавете. Превосходный перевод Пастернака приблизил к нашему сознанию трагедию Шиллера. Изощренное мастерство Степановой сделало увлекательным и новым жестокий образ королевы Елизаветы. Степанова раскрыла сатанинскую силу честолюбия, страстную чувственность, политический авантюризм, бушевавшие в этой женщине, и осудила ее сурово.

«Огонек», 1957, № 28