О Гиацинтовой

Более пятидесяти лет Софья Владимировна Гиацинтова живет на сцене большой, насыщенной до краев жизнью. Она так и начала — победоносной юностью, обаятельным лукавством были овеяны ее первые, полные темперамента выступления в Художественном театре и его Первой студии.

Ее юность пришлась на один из самых замечательных периодов Художественного театра. Как о выпавшем на ее долю неповторимом счастье вспоминает она о своем скромном и принесшем столько победительного блаженства дебюте в «У жизни в лапах», когда она играла эпизодическую роль юной служанки, которая встречает Качалова — Пера Баста и удостаивается его мимолетной улыбки {420} и мимолетного объятия. Все оттенки юности пережила она в своих ранних спектаклях. Она играла и застенчивых, и задорных, и лирических девушек, пока ее творческий порыв не получил ошеломляющего, полнокровного, обжигающего выплеска в «Двенадцатой ночи» в роли Марии — и до настоящего времени видевшие этот спектакль вспоминают ее победительный, идущий из самой глубины души смех, смех, пробуждавший шекспировскую радость бытия в его полноте, задоре и лукавстве.

Но «Двенадцатая ночь» была только прологом к долгой и прекрасной актерской жизни. Эта на вид такая счастливая, такая поглощенная радостью жизни и так щедро одаренная драгоценными дарами актриса оказалась мастером и других чувств — молодость она познала исчерпывающе, до дна, отнюдь не только в ее торжестве, но затем и в ее трагизме. Среди образов Достоевского русская сцена гордится созданной ею Нелли в «Униженных и оскорбленных» с ее недетским познанием мира, с ее горестной заброшенностью, с трудной попыткой разобраться в сложных, неведомых переживаниях. С годами углубляется ее талант, совершеннее делается безошибочное мастерство, достигшее предела тонкости, мудрее становится ее взгляд на жизнь, но неизменными остаются вера в человека и суровое сознание ответственности художника перед искусством. Она смотрела на жизнь умно, смело и прямо и никогда не обманывала ни себя как художника, ни зрителя. То печалясь и негодуя, то сочувствуя и радуясь, она рассказала повести о судьбах женской души, с зоркой характерностью вскрывая их особую индивидуальность.

Ей дан дар тончайшего вкуса, который позволил касаться самых опасных пропастей женской психики, она была ее подлинным знатоком и смело вступала на путь ее анализа, хотя та сложнейшая работа, которой она жила, была недоступна зрителю, видевшему только законченный и гармонический результат творчества. Она отнюдь не принадлежит к числу художников, которые охотно и беспрепятственно обнажают душу, но ее поглощали, увлекали все странности девичьей и женской души.

Ее мастерство неизбежно завлекало зрителя и, каких бы сторон она ни касалась, всегда наряду с горечью или радостью переживания неизбежным оставалось впечатление внешней и внутренней красоты. Редко найдешь актрису, которая выносит на зрителя образ «без швов», — с такой точностью пригнан у Гиацинтовой один кусок к другому, так безукоризненно течет логика роли, несмотря на {421} неожиданность решения той или иной сцены или образа в целом.

Она не появлялась на сцене в торжественных одеждах, но некоторый элемент праздничности всегда наличествовал в ее игре; Гиацинтова не позволяла загрязнять образ бытовым грузом, тщательно очищая его от всего лишнего. Чистота линий всегда отмечала ее игру. Гиацинтова трогала, радовала и одновременно восхищала своим искусством. Это была жизнь, несомненная и достоверная, и одновременно некая сверхжизнь; словно актриса, проникнувшись до конца образом, стилем и мыслью автора, смотрела на свое же пережитое создание как бы сверху — может быть, где-то вспоминая уроки Михаила Чехова, с которым она играла много и плодотворно.

Когда-то еще в МХАТ 2‑м она играла «Мольбу о жизни» — пьесу о катастрофической, гибельной судьбе женщины; она начинала молодой и обольстительной; в последнем акте появлялась раздавленной и опустошенной. Как какая-то нахохлившаяся птица, каким-то марабу сидела она на краю стола, и горькая смесь отчаяния, безнадежности и язвительной скорбной самоиронии лежала в самом зерне безнадежной судьбы ее героини.

Уже в другом театре — Ленинского комсомола — она продолжила и расширила книгу истории женщины. Две роли определили судьбу «вечно женственного» в ее творческой биографии: Нора Ибсена и тургеневская Наталья Петровна. Гиацинтова прочертила две человеческие жизни не только резцом большого мастера, но и тончайшего психолога. Она настойчиво следила за тем, как в Норе за внешней очаровательностью молодой женщины зрел большой человек, взявший на себя ответственность за судьбы близких; свет веры с первого же появления на сцене осенял эту внешне беззаботную, но внутренне тревожную, ожидающую чуда женщину; в исполнении Гиацинтовой не было нарочитого наивничания и кокетливой ребячливости; нота неслыханной чистоты звенела в ее исполнении, ее уход был наполнен зревшей решимостью и силой. Напротив, за сдержанностью Натальи Петровны вместе с впервые пробудившейся страстью все сильнее нарастали ее ревность, мстительность — и если Норе Гиацинтова отдавала всю свою любовь, то на долю героини Тургенева падала такая умная ирония, такое горькое сожаление о том, что не суждено этой женщине — с тончайшим вкусом одетой, с таким безукоризненным тактом привыкшей держаться — ни большого чувства, ни большого поступка.

{422} Полноту чувств, зрелость ума, познание жизни удалось передать Гиацинтовой в красивом, благородном и столь трудном для актрисы образе Рашели в «Вассе Железновой», которая как бы послужила прологом к важнейшей для Гиацинтовой роли, — своих вершин Гиацинтова достигла в образе матери Ленина. Эту роль она воплотила предельно просто, строго и человечно. Она играла ее без назидательности и подчеркнутой ложной значительности, в какой-то плавной классической простоте — она указала пути, как играть этот образ, вошедший в судьбу русского искусства.

После того как она сыграла множество ролей, испытав на сцене множество судеб, она произносит в одной из последних своих ролей прекрасный монолог в честь трудной актерской профессии, которую она, какие бы огорчения ни приходилось ей встречать, защищала талантливо, последовательно и честно. Сегодня в Театре имени Ленинского комсомола театральная общественность празднует семидесятилетний юбилей С. В. Гиацинтовой, и будут справедливы обращенные к ней слова приветствий, признательности и пожеланий продолжать свой ясный, достойный и твердый сценический путь.

«Правда», 1965, 17 ноября