150 Смысл тревоги

стой монах мог сделаться Папой, а последний солдат — герцогом

миланским. Дерзость, решительность, бесцеремонное нарушение моо

ральных правил были главными орудиями успеха”15.

Говоря о насилии, которое сопутствовало индивидуализму того времени, Бурр

хард замечает: “Основной характерный порок той эпохи одновременно создаа

вал ее величие: этим пороком был крайний индивидуализм... Видя торжество

эгоизма вокруг себя, человек был вынужден защитить свои права с помощью

своей собственной силы”16.

Для эпохи Возрождения отнюдь не характерна вера в ценность личности саа

мой по себе. Скорее, как мы уже упоминали, ценилась сильная личность. Молл

чаливо предполагалась, что сильный может эксплуатировать слабого и мании

пулировать им, не чувствуя угрызений совести и не испытывая жалости.

Важно помнить, что эпоха Ренессанса, породившая принципы, которые бессозз

нательно усвоили многие люди нашего времени, не была движением масс, ей

задавала тон горстка сильных и одаренных личностей.

Представления о virtu в эпоху Ренессанса в основном включало в себя смее

лость и другие качества, необходимые для достижения успеха. “О действиях

стали судить на основе успеха; человек, который мог помочь друзьям, устраа

шить врагов и любыми средствами проложить путь к успеху, считался героем.

То, что Макиавелли называл словом “virtu”, сохраняет только те из римских

“добродетелей” (virtus), которые имеют отношение к смелости, хитрости и

личному мастерству человека, добивающегося своей цели, какой бы она ни

была”17. Мы можем заметить, как тесно связаны между собой индивидуализм

и дух соревнования. Представления об успехе как о торжестве сильного челоо

века, стремящегося занять важное место в обществе, причем само общество явв

ляется скорее сценой для его сражения, — все это установило неразрывную

связь между успехом и соревнованием. Общество вознаграждало человека, доо

бившегося самореализации вследствие своего превосходства над другими

людьми.

Вера в могущество свободного человека была в эпоху Ренессанса совершенно

сознательной установкой. Леон Альберти, один из таких выдающихся людей,

который превосходил окружающих во всем — от гимнастики до математии

ки, — сформулировал как бы лозунг такой сильной личности: “Человек спосоо

бен совершить все что угодно, если захочет”18. Но особенно точно дух Возрожж

дения выразил Пико делла Мирандола, который написал двенадцать книг, где

доказывал, что человек является господином своей судьбы. В своей знамении

той “Речи о достоинстве человека” он изображает Бога, обращающегося к Адаа

му с такими словами:

арутьлук и аговерТ151

“Мы не определили тебе постоянного места обитания и не повелели

носить какоеелибо определенное обличье... Не связанный тесными

оковами, лишь по своей свободной воле, во власть которой я тебя

предаю, ты должен сам определить свою природу. Я поставил тебя в

середину этого мира, чтобы отсюда тебе было удобнее окинуть взоо

ром весь мир. Ты не был создан ни небесным, ни земным, ни смертт

ным, ни бессмертным, дабы ты сам мог стать собственным свободд

ным творцом и ваятелем и придать себе такую форму, какую

захочешь. Тебе дана власть опуститься ниже и уподобиться грубейй

шим созданиям. Тебе дана власть тянуться к высшему, устремиться к

Божественному — с помощью твоего разума”.

Такое представление о силе человека и о его свободе двигаться в любом изз

бранном направлении является, по выражению Саймондса, “откровением духа

времени”19. Нет пределов возможностям человека, если только он, как говорил

Микеланджело, способен “верить в самого себя”. Сознательным идеалом того

времени был l’uomo universale, многосторонний человек, полностью реализоо

вавший свои способности.

Но нет ли у такого “чудесного нового мира” своей негативной стороны? Клии

нический опыт говорит нам, что подобную уверенность в себе должно уравноо

вешивать нечто противоположное. Можно заметить, что на менее осознанном

уровне под оптимизмом и верой в себя в людях эпохи Ренессанса живет отчаа

яние и новое чувство тревоги. Эти скрытые чувства, которые выходят на поо

верхность лишь к концу эпохи Возрождения, легко заметить у Микеланджело.

На сознательном уровне Микеланджело прославляет индивидуализм и готов

принять одиночество, которое тот за собой влечет. “У меня нет никакого друу

га, и мне не нужны друзья, — пишет он. — Тот, кто следует за другими, никогг

да не окажется впереди, а тот, кто не может полагаться на свои способности,

не получит пользы от трудов других людей”20. Это ничуть не похоже на слова

Одена:

... ибо Эго — лишь сон,

Пока не назвал его ктоото по имени.

Но в живописи Микеланджело можно увидеть напряженность, конфликт, котоо

рые являются противовесом для чрезмерного индивидуализма того времени. В

его фресках в Сикстинской капелле ощущается беспокойство и волнение. Чее

ловеческие фигуры Микеланджело, по словам Саймондса, “дышат странным и

страшным беспокойством”. Художники Возрождения стремились снова вернуть

дух классической Греции, но, как замечает Саймондс, между “уравновешенным

спокойствием” Фидия и волнением Микеланджело огромная разница21.