48 Смысл тревоги

найти ловкий ход, всегоонавсего ловкий, чтобы убежать от чегоото, и, скорее

всего, ему это удается, поскольку реальность не столь строгий экзаменатор,

как тревога, — тотчас же появляется и тревога”71. Кьеркегор понимает, что

многим такой совет — учиться у тревоги — покажется глупым, особенно тем

людям, которые утверждают, что никогда не тревожились. “На это я бы отвее

тил, что, без сомнения, не стоит страшиться людей или конечных вещей, однаа

ко только тот, кто прошел насквозь тревогу возможностей, может наа

учиться не испытывать тревогу”72.

С одной стороны — назовем это негативным аспектом — такое обучение предд

полагает, что мы честно и открыто принимаем человеческую ситуацию. Это

означает, что мы не боимся признать факт смерти и другие явления, угрожаюю

щие нашему существованию, и эта Angst der Kreatur учит нас понимать реальь

ность человеческой ситуации. “Когда выпускник школы возможности выходит

в мир, он знает — лучше, чем ребенок алфавит, — ту истину, что абсолютно

ничего не может требовать от жизни и что ужас, гибель, уничтожение живут

рядом с каждым человеком, когда такой человек усвоил, что любой сигнал

тревоги [Aengste] может предвещать подлинную опасность, такой человек обб

ретает иное понимание действительности, он начинает петь действительности

хвалу...”73.

Кроме того, обучение в школе тревоги имеет и позитивный аспект: оно дает

человеку способность двигаться сквозь конечное, преодолевать все мелкие

препятствия и свободно воплощать бесконечные возможности. Согласно Кьерр

кегору, конечное “связывает” свободу, бесконечное же “распахивает дверь”

свободы. Таким образом, бесконечное имеет прямое отношение к возможносс

тям. Конечное определить легко, его можно наблюдать в разнообразных форр

мах сужения пространства жизни и тех искусственных ограничений, которые

мы встречаем как в клинической работе, так и в нашей собственной повсее

дневной жизни. Бесконечное определить не так просто, оно выражает свобоо

ду. Говоря о том, как надо встречать тревогу, Кьеркегор превозносит Сократа:

“Он торжественно берет чашу с ядом... как пациент, говорящий хии

рургу перед самым началом мучительной операции: “Ну вот, я уже

готов”. И тогда тревога входит в его душу и все там осматривает саа

мым тщательным образом, а затем изгоняет из него все конечное и

мелочное и уводит его туда, куда тот сам стремится идти”74.

Сталкиваясь с тревогой, человек учится подлинной вере или внутренней

уверенности. Тогда человек обретает “мужество отказаться от тревоги, не исс

пытывая тревоги, на что способна только вера, — при этом вера не устраняет

тревогу, но остается вечно юной и постоянно рождается снова из смертных

мук тревоги”.

иифосолиф в аговерТ49

Читателю, обладающему научным мышлением, может показаться, что Кьеркее

гор говорит на парадоксальном и поэтическом языке. И это, конечно, правда;

но его мысль вполне конкретна, и ее можно выразить в точных научных терр

минах. С одной стороны, Кьеркегор предвосхищает представления Хорни и

других ученых о том, что тревога свидетельствует о наличии проблемы, котоо

рую необходимо разрешить; Кьеркегор говорит, что тревога будет преследоо

вать человека (если только это не невротик, которому удалось полностью выы

теснить весь соответствующий материал), пока он не решит свою проблему.

С другой же стороны, Кьеркегор утверждает, что сила человеческого Я развии

вается вследствие встречи с тревогой. Только таким способом личность достии

гает зрелости.

Кьеркегор писал о тревоге сто тридцать лет тому назад, когда у него не было

рабочих инструментов для интерпретации бессознательного материала (эти

средства, доведенные до совершенства, были созданы Фрейдом), — тем удивии

тельнее, что он с такой проницательностью и глубиной предвосхитил соврее

менное понимание тревоги, достигнутое психоанализом. В то же время его

идеи вписываются в более широкий контекст представлений о человеческой

природе, они ближе к мышлению поэтов и философов. Мысли Кьеркегора

предвозвещают наступление того дня, о котором мечтал французский физиоо

лог Клод Бернар, того дня, когда “физиолог, философ и поэт будут говорить на

одном и том же языке и смогут понимать друг друга”.