34 Смысл тревоги

(“правильно мыслить... — это принцип морали”20). Но в практической жизни

на разум невозможно опереться, поскольку разум “послушен любому ощущее

нию”, а ощущения, как это всем известно, обманчивы. Кроме того, вера в разум

ошибочна по той причине, что она не признает силы эмоций21. Для Паскаля

эмоции имеют как позитивный, так и негативный аспект. Он видел в эмоциях

ценность, которую не мог постичь рационализм. Это выражено в его прекрасс

ном афоризме, который часто цитируют: “У сердца есть свои основания

(raisons), которые разум (raison) не знает”. С другой стороны, эмоции часто заа

мутняют ум и берут над ним верх, и тогда разум становится просто рационаа

лизацией. Чрезмерная вера в разум нередко приводит к злоупотреблениям:

тогда разум используется, чтобы поддержать старые обычаи или власть монарр

хов или чтобы оправдать несправедливый поступок. На практике разум нередд

ко работает по такой схеме: “Истина лежит по эту сторону Пиренеев, а по ту

сторону — заблуждение”22. Паскаль удивлялся тому, насколько часто люди

оправдывают доводами “разума” свой эгоизм и тщеславие. Можно было бы доо

верять разуму, афористически говорит он, если бы “разум был только разуу

мен”. Несмотря на свое критическое отношение к распространенной в то врее

мя вере в разум, Паскаль, без сомнения, очень высоко ценил то, что он называл

“подлинной любовью к мудрости и уважением ней”. Но Паскаль чувствовал,

что эти качества в человеческой жизни — явление достаточно редкое. Поэтоо

му он глядел на людскую жизнь не с таким оптимизмом, как его современнии

ки. “Мы погружены в бесконечное пространство, — говорит он, — где мы поо

стоянно колеблемся между неведением и знанием”23.

Мы уже высказывали мнение о том, что вера в разум, как его понимали ведуу

щие мыслители семнадцатого века, устраняла тревогу. Эту гипотезу подтвержж

дает тот факт, что Паскаль, который не мог принять рационалистического рее

шения проблемы человека, не мог отвернуться и от вопроса тревоги.

Но среди общего потока мысли того времени Паскаль являл собой исключее

ние24. Господствующее убеждение в том, что с помощью разума можно покоо

рить природу и упорядочить эмоции человека, в целом вполне удовлетворяло

ведущих мыслителей того времени, поэтому они почти не касались проблемы

тревоги. Я полагаю, что позиция Спинозы и его выдающихся современников в

то время не порождала внутренней травмы, которая причиняла боль мысс

лителям девятнадцатого столетия и причиняет боль огромному числу люю

дей двадцатого века. Основополагающая вера в силу автономного разума соо

здавала психологическое единство культуры, которое стабильно просуществоо

вало до девятнадцатого столетия, после чего началось его разрушение.

иифосолиф в аговерТ35

КЬЕРКЕГОР: ТРЕВОГА В ДЕВЯТНАДЦАТОМ ВЕКЕ

В девятнадцатом веке единство культуры начинает распадаться. Именно этот

процесс распада во многом определяет характер тревоги наших современнии

ков. На место веры в автономный разум, которая совершила переворот в общее

стве и определила развитие современной культуры, встает “технический раа

зум”25. Человек все сильнее подчиняет своему контролю физическую природу,

а параллельно происходят глубокие изменения структуры во всех сферах чее

ловеческого общества. О социологических и экономических аспектах этих изз

менений мы поговорим в других разделах книги, а сейчас нам важно понять,

как к тому времени изменились представления о человеке.

Это был период “автономных наук”. Каждая наука развивалась в своем собб

ственном направлении; но, как замечает Кассирер, у наук не было никакого

объединяющего принципа. Именно об угрожающих последствиях работы таа

кой “фабрики наук” предупреждал Ницше. Он видел, что, с одной стороны, быы

стро развивается технический разум, а с другой — происходит разрушение чее

ловеческих идеалов и ценностей, и боялся, что все это приведет к зарождению

нигилизма. В девятнадцатом веке представления о человеке, как правило, свяя

зывалисьс эмпирическими научными данными; но поскольку сама наука была

лишена объединяющего принципа, появилось великое множество различных

попыток понять человека. “Каждый отдельный мыслитель, — говорит Кассии

рер, — предлагает свою собственную картину человеческой природы”, — а

поскольку каждая отдельная картина основывается на эмпирических данных,

любая “теория превращается в прокрустово ложе, которое должно привести

научные факты в соответствие с уже готовой концепцией”20. Кассирер проо

должает:

“Иззза этого процесса наши современные теории о человеке лишены

своего центра. Вместо этого мы пришли к полной анархии мышлее

ния... Богослов, ученый, политик, социолог, биолог, психолог, этноо

лог, экономист — каждый подходил к проблеме человека со своей

точки зрения. Свести воедино все эти разные аспекты и точки зрее

ния было невозможно... Каждый мыслитель, описывающий челоо

веческую жизнь, в итоге опирается на свои собственные концепции

и критерии”.

Кассирер полагает, что такое разнообразие противоречащих друг другу идей

“не только порождало серьезные теоретические проблемы — оно несло в себе

угрозу для всей этики и культуры”27.