Литература к зачету Кириллова (часть 3) / Миронов Б.Н. - Благосостояние населения и революции в имперской России - 2012

10. Современники о благосостоянии населения

но происходит в строгих пределах закона. <…> У нас нет ничего подобного. Повинности вообще не тягостны. Подушная платится миром; барщина определена законом; оброк не разорителен (кроме как в близости Москвы и Петербурга, где разнообразие оборотов промышленности усиливает и раздражает корыстолюбие владельцев). Помещик, наложив оброк, оставляет на произвол своего крестьянина доставать оный, как и где он хочет. Крестьянин промышляет, чем вздумает, и уходит иногда за 2000 верст вырабатывать себе деньгу… Злоупотреблений везде много; уголовные дела везде ужасны»20.

Имеющаяся статистика о доходах британцев полностью подтверждает эти наблюдения А. С. Пушкина. В первой поло-

вине XIX в. в Великобритании состоятельное

Кипренский О. А.С. Пушкин. 1827 г. ГТГ

население платило подоходный доход, пролетарии налогов не платили, а бедные получали пособие. В 1856–1857 гг., по сведениям добровольных показаний о доходах для взимания подоходного дохода, 10% самых богатых имели средний доход в 1919,1 фунта стерлингов, а 10% наименее состоятельных — 85,2 фунта. Соотношение доходов самых богатых и самых бедных21 — только среди платящих налоги! — равнялось 22,5, в том числе в Ирландии — 19,4 (табл. 10.1).

Таблица 10.1

Распределение домохозяйств по величине годового дохода в Великобритании, 1856–1857 гг.

440

10.1. А. Н. Радищев и А. С. Пушкин о благосостоянии крестьян

Таблица 10.1 (окончание)

Источник: Подсчитано по: Кольб Г. Ф. Руководство к сравнительной статистике. СПб., 1862. С. 33–34.

Следовательно, даже среди состоятельных людей существовало огромное имущественное неравенство. Однако необходимо учесть доходы действительно бедных людей, т. е. тех, кто существовал на низкую зарплату или мизерное пособие по бедности, — их насчитывалось 4,8 млн человек (свыше 1 млн семей), или 17% из 28,3 млн населения страны22. Средний доход беднейшей группы можно оценить по средней годовой зарплате сельскохозяйственного рабочего в 1850-е гг. — 10 шиллингов в неделю или 26 фунтов стерлингов в год23. Если средний доход высших 10% британцев составлял 1919,1 фунта в год, низших 10% — 26 фунтов, то их отношение (децильный коэффициент) достигало 74. Наблюдения Пушкина относятся к 1830-м гг., а наша статистика к 1856–1857 гг. Однако через 20 лет после заметок поэта ситуация с имущественным неравенством в Великобритании еще более ухудшилась.

«Взгляните на русского крестьянина: есть ли и тень рабского уничижения

вего поступи и речи? О его смелости и сметливости и говорить нечего. Переимчивость его известна. Проворство и ловкость удивительны. <…> В России нет человека, который бы не имел своего собственного жилища. Нищий, уходя скитаться по миру, оставляет свою избу. Этого нет в чужих краях. Иметь корову везде в Европе есть знак роскоши; у нас не иметь коровы есть знак ужасной бедности. Наш крестьянин опрятен по привычке и по правилу: каждую субботу ходит он в баню; умывается по несколько раз в день… Судьба крестьянина улучшается со дня на день по мере распространения просвещения. Благосостояние крестьян тесно связано с благосостоянием помещиков; это очевидно для всякого. Конечно: должны еще пройти великие перемены; но не должно торопить времени, и без того уже довольно деятельного. Лучшие и прочнейшие изменения суть те, которые происходят от одного улучшения нравов, без насильственных потрясений политических, страшных для человечества»24.

Таким образом, с точки зрения Пушкина, наблюдения Радищева большей частью верны, но они отражали скорее злоупотребления, чем правила. И в этом Пушкин прав. Месячина, продажа в рекруты, каждодневная жизнь «под батогами, под кошками, в кандалах, в погребе, нагим, босым, голодным, жаждущим, при всегдашнем поругании»25 — все это считалось злоупотреблениями и преследовалось по закону. Точно так же, как и работа по воскресеньям (о чем пишет Радищев

вглаве «Любань»)26 — она воспрещалась не только церковными и гражданскими законами, но и обычным правом. Не мог крестьянин работать в одиночку — при чересполосном общинном землевладении это практически невозможно.

441

10. Современники о благосостоянии населения

Помещичьи крестьяне, как и государственные, не были «мертвы в законе»: каждодневная жизнь тех и других, как правило, проходила в рамках обычного права; те и другие в гражданских делах между собой и в мелких уголовных делах судились своим судом также по обычному праву, и только за серьезные уголовные преступления представали перед официальным судом. Обычное право защищало крестьян лучше, чем закон — вот о чем постоянно забывают историки.

Оброк в три рубля с души, о котором Радищев пишет как о большом27, на самом деле был невелик: средний оброк в России 1780-х гг. равнялся 5 руб. с души28. Радищеву, как и современному человеку, казалось признаком бедности, что крестьяне не употребляли сахара, считая его «боярским кушаньем»29. В 1780-е гг. сахар всеми считался роскошью, так как очень дорого стоил. Вот петербургские цены 1780-х гг. за пуд: сахар — 11,00 руб.30, черная икра — 6,15, мед — 3,4, говядина — 1,1, рожь — 0,52 руб.31 Сахар стоил дороже икры — почти в 2 раза, меда — в 3,2 раза, говядины — в 10 раз, ржи — в 21,2 раза.

Но самое главное, наблюдения Радищева относятся к концу 1780-х гг., когда благосостояние крестьян, как показано в Главе 5 настоящей монографии, находилось на самом низком за весь период империи уровне. При известном преувеличении, Радищев это и зафиксировал. А Пушкин писал о 1830-х гг., когда их положение существенно улучшилось сравнительно с концом XVIII в. Таким образом, как это ни парадоксально, противоречия между авторами не столь существенны, как кажется на первый взгляд. Следует также иметь в виду: и мнение Радищева, и мнение Пушкина основаны почти исключительно на личных впечатлениях, а потому, в принципе, не могут быть объективными. Английский писатель и священник В. Тук (1744–1820), служивший в последней четверти XVIII в. в Кронштадте и Петербурге пастором в английской колонии (кстати, хорошо владевший русским языком), писал в своих записках в 1799 г., почти одновременно с Радищевым, о материальном благополучии русских крестьян32, а прусский посол в России в начале 1840-гг., почти одновременно с Пушкиным, — о крайней степени их бедности33.

10.2. КРЕСТЬЯНСКИЕ МЕМУАРИСТЫ

Наши выводы о позитивной динамике уровня жизни населения, в первую очередь крестьянства, в XIX — начале ХХ в. основаны на массовых статистических данных, охватывавших всю страну периода империи. Трудно мобилизовать столько нарративных источников, чтобы они могли рассказать обо всей стране за 117 лет, да и обобщение их в рамках одной монографии вряд ли возможно. Тем не менее, интересно привлечь к анализу мнения людей, знавших деревню не понаслышке

В 2006 г. под одной обложкой изданы наиболее содержательные из известных воспоминаний крестьян конца XVIII — первой половины XIX в., Но их, к сожалению, ввиду почти поголовной неграмотности, написано очень мало, а сохранилось еще меньше34 — восемь авторов из помещичьих крестьян, два — из государственных. Воспоминания дают возможность увидеть деревню глазами тех, кто своими трудами и предприимчивостью возвысился до богатства и почетного общественного положения. Каналом восходящей социальной мобильности у двух мемуаристов явилась гражданская служба. Л. А. Травину (1732–1818) из крепостных удалось попасть на гражданскую службу и к 54 годам получить права личного

442

10.2. Крестьянские мемуаристы

дворянина, купить землю и крепостных, определить двух сыновей в гвардию35. Государственный крестьянин И. В. Васильев (1822–1893) пробился в чиновники Министерства государственных имуществ. Остальным путь наверх обеспечило предпринимательство. Трудно сомневаться, что эти люди отличались умом и наблюдательностью, имели большой жизненный опыт. Попытаемся обобщить их наблюдения, памятуя: ¾ из них относятся к владельческим крестьянам.

Первый по важности вывод состоит в том, что и в крепостное время крестьянин собственными усилиями мог достичь благосостояния и достаточно высокого социального статуса. Его четко сформулировал М. Е. Николаев (1825 — после 1892): «Есть пословица “От трудов праведных не наживешь палат каменных”, т. е. другими словами: честным трудом не разбогатеешь. <…> За свою долгую жизнь я убедился в другом: праведным честным трудом, при хорошей жизни (аккуратности, бережливости, трезвости) и для себя можно нажить обеспечение, чтобы не только не нуждаться в чужой помощи, но и самому быть опорой родных и близких; и потомство свое, которому ты дал жизнь, наградить и тем избавить от чужой заботы и тяжкой нужды, в которой часто понапрасну теряется много сил; и на доброе дело что-нибудь уделить»36.

По свидетельству мемуаристов, с конца XVIII в. и до начала ХХ в. уровень жизни крестьянства повышался. Крепостной С. Д. Пурлевский (1800–1868), сопоставляя цены на продукты 1800-х и 1860-х гг. и отмечая дешевизну первых, замечает: «При виде цен продовольствия за шестьдесят лет и сравнивая их с ценами настоящего времени, можно думать, что тогда люди были в лучшем довольстве. Утвердительно скажу: нет. В народе тогда было больше нужды»37. По заверению М. Е. Николаева, «все господа, которые владели нами, были очень хорошие люди: крестьян не отягощали ни оброками, ни барщиною, а потому крестьянам жилось хорошо»38. Бывший дворовый Ф. Д. Бобков (1831–1898), побывав на родине, которую не видел 18 лет, в 1875 г. записал в дневнике: «Летом побывал в своей родной деревне. <…> Да, много перемен. Некоторые господа, вследствие своей лени и праздной жизни, обеднели, а мужички, благодаря своей энергии, наслаждаются теперь жизнью»39. Не встречается упоминаний о голодовках, а когда сообщаются сведения о питании, то оно характеризуется как удовлетворительное. Как дворовые, так и переселенцы в 1840-е гг. во время следования и по прибытии к месту поселения получали от помещика в месяц паек по 25 кг муки и 8 кг крупы на человека40, равный солдатскому — 1 кг муки и 110 г крупы в день41. Вероятно, это являлось общепринятой в России нормой: примерно такой же паек получала мать мемуариста Травина от своего псковского помещика за сто лет до этого, в 1741 г., — около 50 кг муки в месяц на себя и 8-летнего сына42.

Таким образом, не только отдельные, выдающиеся личности могли изменить свою жизнь к лучшему, но благосостояние всех крестьян со временем возрастало. Как же это им удавалось? Первое и самое главное — они настойчиво боролись за свои интересы, сопротивлялись повышению оброка и барщины, выступали против притеснений как со стороны своих помещиков, так и коронной бюрократии, используя широкий спектр средств — изредка открыто бунтовали, чаще мирно хлопотали, роптали, просили, жаловались, прибеднялись, убегали, уклонялись от повинностей, а женщины еще и кликушествовали. О последнем, специфически женском средстве борьбы, как менее известном, скажем немного подробнее. Как пишет А. Я. Артынов (1813–1896): «Эти кликуши каждый праздник, во время

443

10. Современники о благосостоянии населения

херувимского пения, бесились своеобразно и обдуманно выкликали по именам тех, кто их испортил, или врали что-либо на своих домашних»43. Зачем они это делали? Как выяснено в исследовании американского историка К. Воробец, крестьянки таким способом защищались от стресса, вызванного угрозой унижения

ипотери престижа в семье и деревне. Кликушество на время освобождало их от стресса, так как приносило сочувствие со стороны окружающих и, самое главное, изменяло их личные обстоятельства: одни, кто испытал чудесное исцеление в церкви, становились объектом коллективной памяти и гордости, пользовались большим уважением и приобретали более высокий социальный статус; другие, дав выход своим эмоциональным стрессам, получали статус страдалиц, также дававший преимущества. Целительные церемонии, или изгнание бесов, приводили к выздоровлению, поскольку участие кликуш в ритуалах, при которых они находились в центре внимания, снимало стресс44.

Как отмечали все мемуаристы, помещики были разные — хорошие и плохие, добрые и злые, жестокие и милосердные. Однако в большинстве случаев они считались с интересами крестьян, чтобы добиться их лояльности, без чего ни оброков, ни барщины получить с них не могли. Неповиновение или бунт можно было прекратить с помощью воинской команды, однако это сопровождалось разрушениями, убытками, наказаниями и ссылками, что не способствовало процветанию вотчины. «Крестьян своих барин не разорял и по-своему заботился о них, соблюдая свои интересы», — отметила дворовая А. Г. Хрущова (1786–1872)45. Крепостной И. М. Кабештов (1827 — не позднее 1918) привел пример, с его точки зрения, образцовых отношений: «Они, Волконские, всегда были добрыми

идаже гуманными со своими крепостными крестьянами. По их распоряжению крестьяне обязаны были на барщине работать не более трех дней в неделю; воскресные и праздничные работы, безусловно, воспрещались; Пасха праздновалась целую неделю. Кандидатов в бурмистры выбирали сами крестьяне, управляющий только утверждал одного из кандидатов; управляющие могли наказывать крестьян только по доказанной вине, не более 25 ударами розог; одно лицо могло быть наказано два раза по 25 ударов, при третьей вине наказание усиливалось до 50 ударов, всякое наказание записывалось в журнал; при четвертой вине виновный записывался в особый журнал и о нем должно быть донесено с описанием вины в главную петербургскую контору. Большею частью таких виновных высылали в другие имения, а иногда, смотря по вине, отдавали в солдаты. <…> Крестьяне Волконских были лучшими в уезде, как по трудолюбию, расторопности и честности, а потому также и по благосостоянию. Им завидовали и на них указывали как на образцовых хозяев». Как можно заключить, умеренные, находившиеся в рамках закона повинности и строгость не осуждались крестьянами, а считались нормой. Тот же Кабештов описывает и другой, идеальный, с его точки зрения, случай отношений, когда «крестьяне видели в нем (помещике. — Б. М.) скорее отца, нежели барина, были зажиточны, но что всего удивительнее — любили

ислушались его, а это была редкость. В то время было общее мнение, — как только барин распустит бразды правления, то крестьяне начинают делать ему всякие пакости: тащить его имущество, рубить лес, делать потравы в хлебах и покосе»46.

Второй фактор повышения уровня жизни крестьян, по мнению мемуаристов, состоял в попечительстве помещиков. Когда крестьяне попадали в трудные обстоятельства, то по закону и фактически получали помощь: после неурожая —

444

10.2. Крестьянские мемуаристы

продовольствие, после падежа скота — скот, после пожара — лес47. По словам Кабештова, «разные основательные просьбы о вспомоществовании хлебом, деньгами, лесом для постройки домов почти всегда удовлетворялись»48. Богатые

исильные помещики защищали своих крепостных от коронной администрации, падкой на взятки. «Князь защищал своих крестьян и не тяготил оброком. Земские крючки носу не показывали», — пишет мемуарист Пурлевский о князе П. И. Репнине49. О другом, саратовском, помещике — П. А. Чихачеве — сообщает Кабештов: «Местные власти Балашовского и Сердобского уездов, исправники

истановые, его боялись, и ни один из них не подъезжал к его дому с колокольчиком, а снимал его с дуги за полверсты. Да и другие власти тоже относились к нему с уважением и некоторым подобострастием»50. Поэтому и крепостные Чихачева не страдали от притеснений коронных чиновников.

Помещики всячески поддерживали предпринимательство своих крестьян, так как имели в этом свой интерес — большой оброк. Они позволяли им торговать по всей стране, держать крепостных, содержать фабрики и заводы, покупать на свое имя землю и получать с нее доход51. Артынов сообщает: далекие предки его родственников «в петровские времена приобрели землю на правом берегу реки Таракановки (в Петербурге. — Б. М.). Потомки их в настоящее время (1880-е гг.) имеют там свою огородную землю и занимаются огородным промыслом»52. Значит, крепостные и их потомки почти 200 лет владели весьма доходной землей в Петербурге, и помещик ее не отнял ни при крепостном праве, ни в ходе его отмены, поскольку обычай был против такой экспроприации. Во время путешествия по России в 1843 г. А. Гакстгаузен остановился в одной деревне (23 двора

и82 мужские души) Ярославского уезда. Крестьяне выкупились на волю, заплатив своему помещику, князю Козловскому, за землю, находящееся на ней имущество и свою личную свободу 50 тыс. руб. ассигнациями. По этому поводу Гакстгаузен воскликнул: «Удивительная это вещь — русское крепостное право! По закону князю Козловскому принадлежала не только вся земля и мужики с их семьями, но и все их имущество, а, следовательно, и те 50 тысяч рублей, которые они ему заплатили. Почему же, однако, он не взял прямо себе эти деньги и не оставил крестьян в той же крепостной зависимости? Никакой закон не помешал бы ему в этом. Но обычай запрещает поступать таким образом, а обычай сильнее всяких законов!»53

Пурлевский повествует, как во время общественной службы бурмистром в 1820-е гг. его инициативы, направленные на развитие образования и здравоохранения в вотчине, находили моральную и материальную поддержку у его помещика, но не у крестьян, посчитавших учение барщиной. Бурмистру удалось открыть в селе школу, домашнюю аптеку, лечебный пункт, пригласить туда на работу врача

ивсе это «благодаря помещикам, без малейшей тягости для общества»54.

Помещики и община сдерживали имущественное расслоение среди крестьян. По свидетельству Н. Н. Шипова (1802 — после 1881), в его вотчине, как и почти всюду, оброк выплачивался не индивидуально, а всей общиной, при этом львиная его часть падала «на богатых и зажиточных плательщиков», например, в 1820-е гг. при среднем оброке в 100 руб. асс. его отец платил 5000 руб., а самый богатый — 10 тыс. руб.55 Крестьяне в массе не проявляли стремления к образованию, вследствие чего в деревне возникали «затруднения при сборе расписок за неграмотных в получении паспортов: их приходилось искать получателям по полям с платою

445

10. Современники о благосостоянии населения

за отрыв от работы»56. Слабая дифференциация в имущественном и культурном отношениях поддерживала благосостояние на невысоком, но стабильном уровне. Артынов заметил: «На праздник Рождества был обычай свозить взрослых девиц в село из разных селений. <…> Хоровод собирался весьма велик. Тогда (1830-е гг. — Б. М.) не стеснялись, что не у всех были особенно нарядные костюмы: у кого какой был, в том и шла гулять девица. Богатые и бедные гуляли вместе без зависти и были вполне довольны каждая своим нарядом. Тогда было не то, что ныне (1880-е гг. — Б. М.): за неимением хорошей одежды не сидит дома, как ныне. Теперь какая одежда на богатой, такую стараются иметь средние и даже бедные, не думая, что это сопряжено с разорением отца»57.

По словам волостного писаря Васильева, среди государственных крестьян действовало правило давать местным коронным чиновникам рекомендации, обязательные для продвижения по государственной службе. Например, чтобы

в1840-е гг. окружному начальнику получить должность чиновника особых поручений при Палате государственных имуществ Ярославской губернии, следовало «заручиться одобрительными приговорами от волости (где он служил. — Б. М.) и отдельных сельских обществ всех трех уездов» — Пошехонского, Рыбинского и Мологского58. Вероятно, такие рекомендации можно было получить обманным путем. Однако маловероятно, чтобы крестьяне давали рекомендации ненавистным чиновникам, их притеснявшим.

По свидетельству мемуаристов, немало имелось помещиков, злоупотреблявших насилием и отличавшихся жестоким обращением с крепостными59. Правда,

вбольшинстве случаев об этом говорились в отношении не своего господина, а других — сами мемуаристы, как правило, отмечали доброе к себе отношение со стороны своих владельцев. Может быть, благодаря этому им и удалось выкупиться на волю и выбиться в люди. Если жесткость помещика находилась в признаваемых общественным мнением рамках, с нею мирились, так как в то время и помещики, и «старики», или крестьянские патриархи, по утверждению Васильева, считали розги полезными и необходимыми для поддержания порядка в деревне. «Признаюсь, я и сам, молодой еще тогда (1840-е гг. — Б. М.) был сторонником розог, считал их необходимостью, да и как не считать было при всеобщей распространенности обычая. Тогда секли отцы детей, мужья жен, начальники подчиненных»60. В то же время мемуаристы отмечают: помещики, плохо обращавшиеся с крепостными, имели дурную славу и не пользовались уважением не только у них, но и у дворян и по этой причине скрывали эксцессы61. Когда же помещики распускались, то предел их самодурству ставили сами крестьяне. Все мемуаристы привели примеры самосуда, включая покушения на жизнь господ62. Типичный случай зафиксировал Бобков: «Генерал фон Менгден любил очень сечь людей. Наконец все люди его остервенились. В один день, когда он пришел

вконюшню смотреть, как будут сечь повара, человек 12 дворовых набросились на него, связали и стали сечь. Он стал умолять освободить его от наказания. Его отпустили, когда он дал слово, а затем и подписку, что с этого дня он никого наказывать не будет. Об этом случае он никому не говорил и больше уже не сек»63. Ряд случаев злоупотреблений и борьбы с ними привел Пурлевский. «Барин (Иван Иванович. — Б. М.) своих крестьян обирал да порол за дело и без дела, пока те, наконец, взбеленились и полезли на стену. Иван Иванович видит, что дело плохо, и поладил с мужиками: выкатил им два бочонка водки, побожился, что впредь

446

10.2. Крестьянские мемуаристы

не обидит» и слово сдержал. Другой барин, Лев Петрович, «вынуждал всех молоденьких крестьянок чередоваться у него ночным дежурством. Крестьяне вышли из терпения и через близких барину псарей объявили, что им невмоготу и что если грех будет продолжаться, то найдут на него свою расправу. Сначала Лев Петрович было погорячился, хотел всех передрать, но раздумал, что нет под рукой надежных людей и, чего доброго, самому достанется, как был пример в Переяславском уезде, где мужики, втихомолку добравшись до барина с барыней, оставили их еле живых. Ночные дежурства прекратились». Перечислив и другие случаи злоупотребления властью, мемуарист заключает «Однако и то скажу, это — злоупотребления (курсив мой. — Б. М.), но из помещиков много было умных, полезных и заслуживающих уважения господ»64.

Если самим крестьянам не удавалось остановить злоупотребления, они апеллировали к коронным властям и добивались осуждения помещика. Как сообщает Хрущева, по жалобе крепостных за жестокое обращение с ними власти сослали любимского помещика П. Панова в 1832 г. в Сибирь65. Бобков засвидетельствовал, что в 1852 г. московский комендант «Пичулин был выслан из Москвы за жестокое обращение с людьми. У него была привычка каждый раз, когда с него снимали сапоги, толкать носком сапога в лицо»66.

Внеобходимых случаях крестьяне апеллировали к церковным властям

иполучали от них защиту. По свидетельству Травина, в 1765 г. за него вступился епископ Псковский и Рижский Иннокентий по ходатайству родственника Травина, служившего архиерейским певчим67. Вообще, как показывают воспоминания, крестьянская инициатива могла преодолеть многие препятствия. Выборы причта по закону прекратились в конце XVIII в., однако крестьяне добивались назначения угодного им священника, если действующий их не удовлетворял. Целых шесть лет земледельцы с. Угодичи «просили» архиепископа Ярославского Евгения заменить священника, являвшегося ему родней (sic!), и, в конце концов, владыка в 1849 г. удовлетворил их желание68.

Мемуаристы в один голос отмечали: в дореформенное время крестьяне в массе своей были лояльны существующему режиму и поддерживали его, отличались религиозностью, преданностью церкви, патриотизмом и глубоким монархизмом; их отрицательное отношение к декабристам объяснялось негативным отношением к бунту, поднятому ими против императора69. Но легитимность режима возможна лишь тогда, когда он удовлетворяет потребности, желания и надежды населения. Следовательно, лояльность косвенно свидетельствует о том, что положение крестьян, по крайней мере с их точки зрения, являлось удовлетворительным. Васильев признается: «Я, как и все крестьянство, любовь к царю всосал с молоком матери»70. В летописи государственного крестьянина Н.И. Заборского под 1819 г. записано: «28 июля император Александр Павлович со свитой проезжал из Петербурга в Архангельск. <…> Народ наш встретил его с восторгом. <…> И так мы, северные жители, соизволили смотреть нашего государя, кроткого и простого,

иразбившего Наполеона, взявшего Париж. Ура, ура, ура!» Аналогичная запись под 1858 г.: «По деревням (Александр II со свитой.— Б. М.) проехали тихо, и народ видел хорошо монарха: снимали шапки, женщины махали платками, но многие плакали от радости. <…> Лошади были под коляской монарха нашей деревни, управлял передом наш крестьянин, который мне, маленькому, про все это рассказывал, а я теперь записал. Да и старые записи тоже это подтверждают»71.

447

10. Современники о благосостоянии населения

По словам Бобкова, при известии о смерти Николая I «все были унылы

имолчаливы. Я ходил в Рождественскую церковь. Во время чтения манифеста все плакали. Затем начался обряд присяги. Было слышно, что каждый присягал искренне, от всего сердца, выражая полную преданность и готовность положить жизнь за царя и отечество. Все искренне молились и возносили желание к Богу о благополучном царствовании вступившего на престол императора». В 1881 г. мемуарист специально приехал в Петербург «поклониться праху Царя-мученика в Петропавловскую крепость. Я долго плакал на его могиле»72.

Шипов в 1858 г., оказавшись в Нижнем Новгороде на ярмарке, засвидетельствовал, как народ принимал приехавшего Александра II с супругой: «Народу было несметное количество. Прислушиваясь к толкам и разговорам мужичков, я видел, что эти простые люди пламенно желали хоть одним глазом взглянуть на обожаемого монарха. <…> Радость на всех лицах и воодушевление были поистине трогательны и умилительны. Когда государь вышел с пристани на берег

исел в карету, то оказалось, что от тесноты народной не было возможности ехать: народ на руках нес экипаж до самого собора, что в кремле»73.

Вдалеком архангельском селе крестьянин записывает под 1812 год: «Этот год нам памятный в русском народе: случились великие события. Жатва изобильна, давно такой не помнили — как бы только жить да радоваться; изобилие и ягод. А между тем не весел был православный народ, у всякого тяжело было на сердце, потому что грянула туча, вторглись несметные полчища Наполеоновы, взяли у нас Москву белокаменную. Народ призывают в ополчение, у нас многие охотно отправились поколотить французов»74. Во время Крымской войны в Москве «шла специально написанная на тему текущих событий пьеса. Семьи провожают идущих на войну рекрут и плачут, а помещик воодушевляет их и обещает разные льготы. Все кричат, что готовы умереть за Царя и Отечество. Многие из зрителей плакали». Говоря о настроениях в городе, Бобков отмечает: «Молодежь рвется на войну»75.

Отмена крепостного права исподволь готовилась укреплением законности в коронном управлении76 и смягчением нравов, затронувшим помещиков. Кабештов продемонстрировал на примере помещика Чихачева, как под влиянием духа времени жестокий крепостник становился гуманнее: «Его необузданная вспыльчивость, строгие наказания розгами не только крестьян, но и крестьянок

ичастые злоупотребления нагайкой по делу и без дела делали его несимпатичным

идаже опасным. С каждым возвращением из-за границы он привозил новую нагайку — тоньше прежней и пускал ее в дело реже, но все-таки она несколько времени ходила по многим спинам, и только в половине 50-х годов была окончательно заброшена. <…> Он уменьшил строгости и по мере уменьшения их становился добрее и внимательнее к нуждам крестьян и еще более начал улучшать хозяйство»77.

Важная роль в отмене крепостничества принадлежала пробуждению у крестьян чувства собственного достоинства, на почве которого возникало недовольство своим приниженным положением78. Воспоминания это подтверждают. Пурлевский признался: «Прежде, когда не тяготились мои понятия крепостным правом, желания мои ограничивались тем, чтобы стать в уровень с почетными людьми села из зажиточных или, по крайней мере, не уронить памяти отца

идеда. Но после того события, как насильственно был увеличен наш платеж

448

10.3. Комиссия 1872–1873 гг. для исследования нынешнего положения сельского хозяйства

(в 1820 г. — Б. М.), власть помещика и унизительное рабство целого общества тяжело дали себя почувствовать»79.

Дневник Бобкова подробно зафиксировал, как росло в нем чувство собственного достоинства. Обучившись в раннем детстве грамоте, он стал усердным читателем. В четырнадцатилетнем возрасте он записал: «Я думал про себя, что я не хочу быть простым мужиком. Я хотел быть приказчиком на фабрике». Через два года, в 1847 г., его взяли дворовым в Москву, он горько сетовал: «Кликали меня Федькой. Мне это было очень неприятно. В деревне ко мне приходили из других деревень с просьбой прочитать и написать письма, угощали меня, ухаживали за мной, звали Федором Дмитриевичем, а здесь — деревенский чурбан, Федька». Через год, в 1848 г., он с удовлетворением записал, что за усердную службу «мне был подарен жилет и галстук, и меня стали звать Федором, а не Федькой». В 1848–1856 гг. Бобков много читает, барыня разрешает ему посещать театр, он прислуживает на обедах известных литераторов и артистов, слышит их разговоры

имного размышляет. В 1856 г. он записывает: «Меня оскорбила статья, в которой автор утверждал, что “лакейство и все дворовые начали огрызаться. Это уже становится невыносимым. Хотя бы поскорее освободили нас от этих тунеядцев”. У меня роились мысли и возникали вопросы. Кто же другой, как не сами помещики, создали этот класс людей и приучили их к тунеядству. Разве кто из дворовых мог жить, как хотел. Живут так, как велят. Отрывают внезапно от земли

иделают дворовым, обучая столярному, башмачному или музыкальному искусству, не спрашивая, чему он желает обучаться. Каждый, не любя свои занятия, жил изо дня в день, не заботясь о будущем. Да и думать о будущем нельзя, потому что всякую минуту можно попасть в солдаты или быть сосланным в Сибирь. <…> Теперь каждое повышение тона барыни и ее сына вгоняло меня в краску. Мне думается, что и на меня смотрят как на тунеядца и на дармоеда». Так стал думать человек, которого барыня «чуть ли не каждый день в театр отпускает и позволяет зарабатывать копейку службою в двух домах». После получения свободы Бобков с грустью констатирует: все знакомые его дворовые остались на прежнем месте, перейдя, как и он, в вольнонаемные лакеи. Наконец, в 1865 г. он решился начать самостоятельную жизнь и поступил на должность помощника начальника станции на железной дороге; впоследствии, занявшись подрядами, он стал купцом первой гильдии80.

10.3. КОМИССИЯ 1872–1873 ГГ. ДЛЯ ИССЛЕДОВАНИЯ

НЫНЕШНЕГО ПОЛОЖЕНИЯ СЕЛЬСКОГО ХОЗЯЙСТВА

Имеется два массовых опроса о положении крестьянства, проведенных в 1872– 1873 гг. высочайше учрежденной Комиссией для исследования нынешнего положения сельского хозяйства и сельской производительности в России под председательством министра внутренних дел П. А. Валуева (далее Комиссия 1872 г.) и в 1902 г. высочайше учрежденным Особым совещанием о нуждах сельскохозяйственной промышленности под председательством министра финансов С. Ю. Витте (далее Совещание 1902 г.).

Комиссия 1872 г. собрала в 1872 г. письменные сведения от 958 представителей местной администрации, священников, торговцев, землевладельцев81, проживающих в 41 губернии Европейской России82, из них 181 эксперту предлагалось

449