Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Этика. Учебник для студентов вузов
.pdf
18. Прагматизм о морали
361
признаваемых людьми, спрашивает с той целью, чтобы философ
мог установить градацию человеческих обязанностей.
Большинство спорящих, считал Джеймс, признают только психологический вопрос. «Когда какой-нибудь доктор теологии докажет, к своему вящему удовольствию, что нужно постулировать одну-единственную способность, называемую совестью, для того чтобы различать добро и зло, или когда восторженный популяризатор
науки провозгласит, что “априоризм” — устарелый предрассудок и
что наши моральные суждения слагались постепенно, путем воздействия на нас среды, — оба они считают, что этика создана и
больше говорить о ней нечего. Общеизвестные названия “интуиционист” и “эволюционист”, обычно употребляемые теперь для
обозначения всевозможных различий в этических мнениях, в действительности применимы только к психологическому вопросу»
1
.
Чем детальнее психология изучает, считает Джеймс, человеческую природу, тем яснее находит она в ней следы вторичных аффектов, которые связывают впечатления окружающего нас мира друг с
другом и с нашими импульсами способом, совершенно отличным от
тех простых ассоциаций сосуществования и последовательности, которые в действительности только и может допустить чистый эмпиризм. Возьмем склонность к пьянству, застенчивость, страх высоты,
расположенность к морской болезни, склонность к обмороку при
виде крови, восприимчивость к музыкальным звукам; возьмем чуткость ко всему комическому, страсть к поэзии, к математике — ни
одно из этих чувств не может быть выведено вполне ни из ассоциации, ни из пользы. Они сопровождают другие чувства, которые, несомненно, могут быть объяснены таким образом, и некоторые из них
обещают в будущем известную пользу, раз все в нас может быть истолковано с точки зрения пользы. Но, по мнению Джеймса, происхождением своим они обязаны случайным осложнением в строении
нашего мозга, основные элементы которого складывались вне всякого отношения к восприятию подобных диссонансов и гармоний.
Джеймс утверждал, что стремление к абстрактной справедливости, свойственное некоторым людям, с естественно-исторической
точки зрения такая же эксцентрическая вариация, как страсть к
музыке или высшему философскому объединению вещей. Чувство
внутреннего благородства, которое свойственно некоторым душевным качествам, как-то: миролюбию, спокойствию духа, простоте,
правдивости, и чувство вульгарности, которую отличают такие качества, как сварливость, трусость и мелочный эгоизм, — совершенно необъяснимы, если не признать в них врожденного предпочтения более идеальной точки зрения ради нее самой. Мы, конечно,
1
Джеймс У. Âîëÿ ê âåðå. Ì., 1997. Ñ. 120.
362
можем научиться различать «зло», познакомившись на опыте с его
последствиями, но какое отношение имеют последствия к тому, что
пошло и вульгарно?
Вот какой пример приводит Джеймс. Представим себе, что какой-нибудь человек убил любовника своей жены. Почему же мы
чувствуем такое отвращение, когда слышим, что муж и жена примирились и спокойно живут вместе? Итак, тонкие моральные чувства настолько же превосходят все следствия, выводимые из «законов ассоциации», насколько деликатность чувств жениха и невесты
превосходит предписываемый руководствами хорошего тона этикет,
который нужно соблюдать во время обручения.
Далее Джеймс ставит вопрос о том, что мы подразумеваем под
словами «обязанность», «добро», «зло». Прежде всего, по его мнению, эти слова, по-видимому, ни на что не годны в мире, где нет
живых и чувствующих существ. Физические факты просто существуют или не существуют. А добро, зло и обязанности должны быть
где-нибудь реализованы, для того чтобы действительно существовать. Вывод состоит в том, что неорганическая «природа вещей» не
может их реализовать. Ни моральные отношения, ни моральный
закон не могут висеть в безвоздушном пространстве. Мир, состоящий исключительно из физических фактов, не может быть таким
миром, к которому приложимы этические положения.
Но в тот момент, когда во вселенную вступает хоть одно чувствующее существо, для блага и зла уже представляется возможность
реально существовать. Моральные отношения теперь пребывают в
сознании этого существа. Признавая какой-либо факт за благо, оно
тем самым делает его благом, факт этот благо для него. Но в таком
случае он — абсолютное благо, ибо существо это — единственный
творец ценностей во вселенной, и вне его мнения вещам совершенно не присущ моральный характер.
Далее Джеймс обосновывает так называемый дуалистический
мир. Ведь мыслитель не одинок во вселенной. Поэтому в ней не
существует единой точки зрения, став на которую можно было бы
безусловно судить о ценностях вещей, но нет даже потребности в
такой точке зрения, раз предполагается, что оба мыслителя равнодушны к мыслям и действиям друг друга.
Увеличьте число мыслителей во много раз, и вы получите
нечто вроде того этического мира, который представляли себе
античные скептики, — мира, в котором единичные умы являются мерой всех вещей и в котором нельзя найти ни одного «объективного», но лишь сумму «субъективных» точек зрения
1
.
1
Джеймс У. Âîëÿ ê âåðå. Ñ. 124.
18. Прагматизм о морали
363
Вот почему при первых же попытках решить этические вопросы
сказывается тенденция к одному предположению, которое всегда
делали люди, спорящие друг с другом относительно вопросов добра
и зла. Они представляют себе абстрактный моральный порядок,
заключающий в себе объективную истину, и каждый из спорящих
старается доказать, что этот предсуществующий порядок точнее
отражается в его идеях, нежели в идеях его противников. Единственное возможное основание, в силу которого какое-либо явление
должно существовать, заключается в том, что это явление составляет предмет чьего-либо желания. Всякое желание есть в своем роде
повеление. Оно становится законным уже в силу того, что существует. Конечно, мы можем сказать, что «вселенная» повелевает, требует или делает обязательным то или другое действие, выражая
свои требования посредством того или иного существа.
Но лучше, считает Джеймс, не олицетворять подобным образом
вселенную, раз мы не верим в существование вселенского или божественного сознания. Обосновывая принцип субъективности, философ считает, что он удовлетворительно ответил на метафизический вопрос этической философии. Многие термины, которые бытуют в философии, не обозначают абсолютных сущностей, независимых от какой бы то ни было личности, они — объекты чувства и
желания, объекты, которым присуще бытие независимо от существования реальных живых сознаний.
Везде, где существуют такие сознания, составляющие суждения
о добре и зле и предъявляющие друг другу требования, имеет место
и этический мир со всеми своими существенными чертами. «Если
бы все остальное — и боги, и люди, и звездное небо — было изъято
из вселенной и осталась бы всего одна скала, а на ней — две любящие души, на скале этой царствовал бы такой же моральный порядок, как в любом возможном мире, вечном и необъятном. Конец
его был бы, правда, трагическим, ибо обитатели страны вынуждены
были бы умереть; но пока они оставались в живых, во вселенной
были бы реальное благо и реальное зло; в ней были бы обязательства, требования и ожидания; послушание, неповиновение и разочарование, раскаяние, жажда примирения и внутренний мир при
заключении последнего; одним словом, на этой скале была бы душевная жизнь, активная энергия которой могла бы найти границы
лишь в ослаблении интереса друг к другу героя и героини»
1
.
Но тут возникает вопрос: может ли чисто человеческая система
столь хорошо, как религия, удовлетворять требованиям философа?
Джеймс называет его казуистическим. Существуют множество идеа-
1
Джеймс У. Âîëÿ ê âåðå. Ñ. 127.
364
лов, борьба между плотью и духом в каждом человеке, страсти различных людей, разнообразие ценностных установок. Этик-философ
прибавляет к этой «смеси» еще и свой идеал, настаивая на том, что
над всеми этими индивидуальными мнениями существует еще и
система истин, которую он может открыть, если постарается.
В качестве оснований для этической системы находили и предлагали самые разнообразные сущности добра. Например, такие, как
среднее между двумя крайностями; познаваемость с помощью особой интуитивной способности; умение доставлять счастье не только
ему одному, но и другим с течением времени; увеличение совершенств или достоинств действующего лица; требование не быть
никому во вред; умение исходить из разума или следовать всеобщему закону; согласование с волей Божьей; способствование сохранению рода человеческого на земле, — все это критерии, каждый из
которых считался хоть кем-нибудь сущностью всех благих вещей
или действий, поскольку они благо.
Однако ни один из фактически предложенных критериев не дал
удовлетворения всем. Некоторые из критериев, очевидно, не всеобщи; например, требования не быть никому во вред или же подчиняться всеобщему закону: ибо лучший способ действий часто бывает
жестоким, а многие действия считаются хорошими только потому,
что они исключения, а не примеры всеобщего правила. Некоторые
критерии, как, например, согласование с волей Божьей, неясны и
недоказуемы, другие, как сохранение человеческого рода, совершенно неопределенны по своим последствиям и оставляют нас в беспомощном положении, когда мы больше всего нуждаемся в помощи.
По мнению Джеймса, лучшим из всех подобных критериев и мерил блага является, по-видимому, способность доставлять счастье.
Но для того чтобы не потерпеть фиаско, критерий этот должен
включать в себя удовлетворение бесчисленных актов и импульсов,
которые даже и не имеют своей целью счастье. Таким образом, стремясь найти универсальный принцип, мы неизбежно приходим к самому всеобщему принципу, гласящему, что сущность блага состоит в
простом удовлетворении требований. Требования эти могут относиться к чему угодно. У нас так же мало оснований думать, что все
наши требования объяснимы с помощью одного общего мотива, лежащего в их основании, как и быть уверенными в том, что все физические процессы — проявления одного и того же закона. Элементарных сил в этике, вероятно, так же много, как в физике. Различные
идеалы имеют один общий характер, а именно тот, что они идеалы.
Ни один абстрактный принцип не может служить для этика в качестве научно точного и истинно полезного казуистического критерия.
Если бы этик спрашивал только, какова лучшая система благ,
какую можно себе вообразить, задача его была бы легкой. Но такой
18. Прагматизм о морали
365
мир должен был бы иметь совершенно иную физическую организацию, чем тот, в котором мы живем. Наш мир создан по совершенно иному образцу, и казуистический вопрос в нем носит практический характер. В чем, по Джеймсу, и заключается весь его трагизм.
Между идеалом и действительностью происходит вечный разлад,
который можно устранить, лишь пожертвовав частью идеала. Вряд
ли вообразимо какое-нибудь благо, которое не оспаривало бы занимаемого им промежутка времени и места у другого вообразимого
блага. Всякое наше желание, по-видимому, исключает достижение
другой, столь же желаемой цели. Что выбрать человеку: курение
табака и употребление вина или же сохранение нервной системы в
порядке — никому не доступно и то и другое. Таким образом, требование со стороны этика истинного критерия для оценки идеалов
является плодом чисто практической потребности, из которой частью идеала нужно пожертвовать, и философ хочет знать какой. Он
имеет дело с действительно трагическим вопросом.
Философ, придерживаясь своего идеала объективности, не может лишать голоса ни одного из идеалов. Он уверен, и совершенно
справедливо, что, просто следуя своим личным интуитивным предпочтениям, он, наверное, пришел бы к искажению истины в ее
полноте. Самые лучшие люди равнодушны ко многим благам и даже до смешного, до странности равнодушны. И философ, как всякий человек, чувствует себя вполне естественно в роли воина, смело защищающего от поражения и гибели блага, к которому он не
равнодушен. Но если себе представить любого из мыслителей —
Шопенгауэра или Спенсера — в роли этиков, которые предписывают нормы мышления всему человечеству, то понятно, что случится многое. Причем они будут не только учителями, но и первосвященниками, облаченными временной властью и правом решать
жизненные вопросы. «Все дремлющие в нас революционные инстинкты, — пишет Джеймс, — пробуждаются при мысли, что единичный моралист может располагать подобным правом жизни и
1
смерти»
. Уж лучше хаос, чем такой порядок.
Вот почему, считает Джеймс, при установлении казуистической
шкалы нужно ставить выше всего те идеалы, которые одерживают
верх при наименьшем количестве жертв, т.е. такие, при осуществлении которых гибнет наименьшее число других идеалов. Весь ход
истории не что иное, как повествование о постоянных попытках
целых поколений людей находить все более и более всеобъемлющий порядок. Каждая система моральных правил подавляет бесчисленное количество людей и благ.
1
Джеймс У. Âîëÿ ê âåðå. Ñ. 131.
366
Исходя из этих соображений, Джеймс приходит к следующему
выводу: поскольку дело касается казуистического вопроса, этика
совершенно подобна естественной науке. Она так же не может быть
выведена из абстрактных принципов. Она просто должна находиться в выжидательном положении и всегда быть готовой к постоянному пересмотру своих заключений. Следовательно, философия
этики в прежнем абсолютном значении этого термина невозможна.
Философ-этик должен ждать фактов. Откуда появляются мыслители, создающие идеалы, каким образом развиваются их взгляды, —
он не знает. Вопрос же о том, который из двух противоположных
идеалов рисует лучшую для настоящего времени вселенную, может
быть разрешен философом только с помощью других людей. В действительности нет ни абсолютных зол, ни неморальных благ, а
высшая этическая жизнь — как бы ни было мало людей, избранных
нести бремя ее, — всегда состоит в нарушении правил, которые
стали слишком узкими для настоящего момента.
Как пишет У. Джеймс,
существует только одна безусловная заповедь, а именно: мы
должны непрестанно, со страхом и трепетом, стараться подавать
голос и действовать так, чтобы осуществить наибольшее количество всеобщего блага, какое только можем себе представить. Отвлеченные правила, правда, могут принести некоторую пользу,
но они тем бесполезнее, чем проницательнее наш взгляд и чем
более мы призваны к моральной жизни, ибо каждая реальная
дилемма является в буквальном смысле единичным случаем и
точная совокупность осуществленных и неудовлетворенных
идеалов при каждом решении дает нам картину такой вселенной,
какой раньше не было и для которой не существует в прошлом
адекватных правил
1
.
Таким образом, этик как таковой столь же мало в состоянии определить, какая вселенная была бы лучшей в любом конкретном случае, как и другие люди. Роль философа в наши дни, по мнению
Джеймса, совершенно неотличима от роли лучших государственных
людей. Главная причина, по которой конкретная этика не может делать решающие выводы, состоит в том, что она должна сообразовываться с метафизическими и теологическими верованиями. Ведь реальные этические отношения существуют только в мире, населенном
людьми. Они могут быть присущими и тому состоянию, которое
Джеймс называет моральным одиночеством, если у мыслящего будут
разные идеалы, которые станут привлекать его к себе по очереди.
Джеймс называет тиранические требования императивами. Нарушив последние, мы не находим покоя. Отвергнутое нами благо
1
Джеймс У. Âîëÿ ê âåðå. Ñ. 134.
18. Прагматизм о морали
постоянно терзает нас сознанием понесенных потерь, раскаянием,
угрызениями совести. Таким образом, понятие обязательства может
существовать и внутри сознания одинокого мыслителя. Он может
наслаждаться полным миром лишь в том случае, если живет сообразно некоторой казуистической шкале, в начале которой находятся
императивные блага. Последние уже в силу своей природы жестоки
со своими соперниками. При сравнении с ними ничто не может
одержать верх. Они пробуждают всю таящуюся в нас неумолимость
и нелегко прощают нам наше мягкосердие, когда мы отказываемся
принести им что-либо в жертву.
С практической точки зрения наиболее глубоким различием в
моральной жизни человека является различие между легкомысленным и энергичным настроением. Находясь в первом, мы всегда руководствуемся стремлением избавиться от существующего зла. Напротив, считает Джеймс, энергичное настроение делает нас совершенно равнодушными к имеющемуся в наличии злу — лишь бы
был достигнут более высокий идеал. Вероятно, в каждом человеке
таится наклонность к энергичному настроению, но только у некоторых оно пробуждается с большим трудом, чем у других. Для его
пробуждения необходимы пылкие страсти, сильный страх, сильная
любовь, негодование или же глубоко проникающий в душу призыв
одного из лучших качеств: справедливости, любви к правде, к свободе. Это настроение требует выразительного рельефа, и мир, где все
горы уравнены, а долины подняты, — не подходящее для него место.
Вот почему у одинокого мыслителя настроение это может навсегда остаться в состоянии дремоты. Он знает, что различные его
идеалы в сущности сводятся к предпочтениям и поэтому имеют
совершенно одинаковую ценность, так что он может по желанию
нарушить любой из них. В силу той же причины в чисто человеческом мире, лишенном Бога, призыв к нашей моральной энергии не
имеет своей двигательной силы. Правда, что жизнь и в таком мире
по преимуществу этическая симфония, но разыгрывается она, по
выражению Джеймса, в пределах жалких октав, и бесконечная шкала ценностей не открывает ее. Если же рождается идея Бога, то перед нами открывается неограниченная перспектива. Шкала симфонии бесконечно удлиняется. Наиболее императивные идеалы возвышают голос с совершенно новой для нас объективностью и настоятельностью и обращаются к нам с глубоко волнующим нас,
трагическим, требовательным призывом
Джеймс считал, что наклонность к энергичному настроению так
глубоко коренится в человеческой природе, что, если бы даже у
людей не было метафизических или традиционных оснований верить в Бога, они постулировали бы Божество просто как предлог
для того, чтобы вести энергичный образ жизни и сообщать своему
367
368
существованию возможно высшую степень напряженности. В мире,
где все требования предъявляются к нам только конечными существами, наше отношение к конкретным бедствиям совершенно другое, чем в том мире, где мы со смирением соглашаемся на трагическую участь по требованию существа бесконечного. Все религиозные люди, по Джеймсу, обладают высшей степенью энергии, долготерпения и мужества, а также способностью переносить все жизненные бедствия. Вот почему энергичный тип характера на поле
битвы человеческой истории всегда одерживает верх над беззаботным, а религия всегда прижимает к стене безверие.
А вот и окончательный вывод Джеймса: та прочная и систематическая моральная вселенная, к которой стремится философ-этик,
возможна лишь в мире, где существует божественный мыслитель со
всеобъемлющими требованиями. Если бы существовал такой мыслитель, его способ подчинения одних требований другим был бы
окончательный, законной казуистической шкалой, его требования
были бы наиболее императивными, его идеальная вселенная —
наиболее всеобъемлющей из всех существующих. Если он существует, в его мыслях уже должна быть осуществлена та этическая система, которую можно взять за образец.
Прагматическая этика Дж. Дьюи
Äæîí Äüþè (1859—1952) считается главным выразителем идей
прагматизма, потому что он систематизировал многие положения
других представителей этой теории. Хотя в некоторых своих работах
Дьюи рассматривает гносеологические и логические проблемы,
главные его интересы сосредоточены на социальных вопросах, в
центре которых стоял человек и его практические проблемы. Дьюи
полагал, что прагматизм совершил своего рода «коперниканскую
революцию», перейдя от чисто философских проблем к решению
практических. И этому посвящено большинство его произведений.
Дьюи отвергал как авторитаризм, так и релятивизм в этике. Что
касается авторитаризма, то Дьюи утверждал, что различные социальные действия, например обращение к откровению, выполнение
предписанных тем или иным вероучением правил, требований государства, следование традициям и т.д., имеют одну общую черту,
заключающуюся в том, что «существует некий голос, столь властный, что не допускает самостоятельного познания этих вещей». Что
же касается релятивизма, то Дьюи утверждает следующее: тот факт, что
нечто вызывает удовольствие, еще не заключает в себе «суждения о
ценности того, что вызывает удовольствие». Удовольствие — первично
данное, но оно должно быть верифицировано очевидными фактами
18. Прагматизм о морали
369
Подобно Спинозе, Дьюи показывает, что к объективно значимым ценностным высказываниям можно прийти, руководствуясь
разумом. Для него, как и для Спинозы, цель человеческой жизни —
рост и развитие человека, определяемые его природой. Однако неприятие любых жестко определенных целей приводит его к отказу
от важнейшей позиции, достигнутой Спинозой, а именно к отказу
от «образца человеческой природы» как научного понятия.
Основной упор в позиции Дьюи сделан на взаимоотношении
между средствами и целями (следствиями) как эмпирическим базисом обоснованности норм. Оценка, согласно Дьюи, имеет место
только тогда, когда есть в ней потребность в виде какой-либо
причины: трудностей, с которыми нужно справиться, нужды в
чем-либо, недостатка чего-либо, что необходимо восполнить,
конфликта каких-либо тенденций, который следует разрешить
путем изменения существующих условий. Этот факт в свою очередь доказывает, что всякий раз в оценочной ситуации присутствует интеллектуальный фактор — фактор поиска,— цель сформирована и действие спланировано таким образом, что его выполнение либо удовлетворит нужду, либо восполнит недостаток
и решит тем самым существующий конфликт»
1
.
Цель, по Дьюи,— это «просто серия действий, просматриваемых
на некоторой отдаленной ступени; а средства — серия действий,
просматриваемых на более близких ступенях. Разграничение средств
и целей осуществляется в процессе обозрения всего курса планируемой линии поведения — серии действий, связанных во времени.
Цель — это последнее действие из задуманного, а средства —
действия, которые должны быть подготовлены заранее и предшествовать цели… Средства и цели — два названия для одного и
того же. Эти два термина обозначают не существующую в действительности разделенность, а только дистинкцию в суждениях
2
.
Акцент, сделанный Дьюи на взаимосвязи средств и целей,— несомненно, важный момент в развитии теории рациональной этики,
предостерегающий от бессмысленных и бесполезных теорий, полностью отделяющих цели от средств. Однако, по мнению Фромма,
неверно было бы утверждать, будто «мы не знаем, какова наша действительная цель, пока не выработаем плана действий»
3
.
Цели можно установить путем эмпирического анализа человека
как целостного феномена, даже если мы еще не знаем средств для
их достижения. Относительно некоторых целей уже теперь можно
выдвинуть обоснованные утверждения, хотя в настоящей момент у
1
Dewey J. Theory of Valuation // International Encyclopedia of Unified Science.
Chicago, 1939. Õ1. ¹ 4. P. 34.
2
Dewey J. Human Nature and Conduct. N. Y. 1939. Ð. 34 f.
3
Фромм Э. Психоанализ и этика. М., 1998. С. 52.
370
них еще нет, так сказать, ни рук, ни ног. Наука о человеке, показывает Фромм, может дать нам такую картину «модели человеческой
природы», из которой можно вывести цели прежде, чем будут найдены средства для их достижения». Психоаналитик замечает, что утопии являют собой мечту о целях без средств к их осуществлению, и
все-таки они не лишены смысла, напротив, некоторые из них внесли
значительный вклад в прогрессивную мысль, не говоря уже о том,
что они значили для поддержания веры в будущее человечества.
Эмпирическое исследование — ключевое понятие этики и психологии Дьюи. Он признает бессознательную мотивацию, а его понятие «привычки» отличается от аналогичного дескриптивного понятия традиционного бихевиоризма. Его утверждение, что современная клиническая психология «проявляет чувство реальности,
настойчиво подчеркивая громадную важность бессознательных сил,
детерминирующих не только внешнее поведение, но и скрытые жела-
1
ния, суждения, веру, идеализации»
, показывает, что он придает большое значение фактору бессознательного, хотя последний и не исчерпывает всех возможностей этого нового метода в его этике.
Дьюи считал нравственность чем-то вроде социального инженерного искусства. Акцент, сделанный Дьюи на взаимосвязи
средств и целей, несомненно, важный момент в развитии рациональной этики, которая предостерегает нас от бессмысленных и
бесполезных теорий, полностью отделяющих цели от средств. Однако откуда берутся цели? Всегда ли ясно, с помощью каких
средств можно достичь поставленных целей?
* * *
Прагматисты утверждают, что мы желаем обладать истиной, мы
хотим верить, что наш опыт откроет еще б
óльшую истину. В этом
желании мы находим поддержку других членов нашего сообщества.
Наша страстная человеческая натура не только имеет право, но и
должна делать выбор, если это подлинный выбор, который по своей природе нельзя осуществить только на основе лишь интеллекта.
Человек часто борется за что-то, потому что верит в свою способность достичь поставленной цели и решительно действует на основании своей веры. Оценивая свои усилия как истинные, такой человек живет ими, приносит себя в жертву, рискует. Его вера творит
для самой себя систему проверки. Человек, согласно прагматистам, —
это такое существо, которое стремится выжить и активно приспосабливается к меняющимся условиям.
1
Dewey J. Op. cit. P. 86.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]