Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Сравнительный анализ национальной идентичности США и России
.pdf
7.1. Антиномии и фрагментарность национальной идентичности России
ющими политико-культурными установками на терпимость и стремление к
синтезу достижений Европы и Азии. Среди заимствованных от нее особенностей можно выделить своеобразный космополитизм или экуменизм, надэтнический, наднациональный характер власти и государственности, а равно
«интернационалистский» подход к формированию политической и интеллектуальной элиты.
Своеобразие России по сравнению с Западной Европой и США состоит
в том, что на протяжении многих веков основой ее политического порядка
была самодержавная государственная власть, которая являлась той базовой
конструкцией, на основе которой Россия стала органической целостностью.
Государство выступало как носитель наиболее универсального принципа, позволяющего превратить разноликий конгломерат регионов и народов, культур и религий в единое политическое, административное, социокультурное,
хозяйственно-экономическое пространство.
Развитие общества шло под знаком определяющей роли государства.
Мало что в России существовало вне и помимо государства. Это обусловило свойственный русскому человеку сравнительно высокий по сравнению
с европейцем и американцем уровень ожиданий от государства. Причем от
государства нередко ждут не столько законов, устанавливающих соответствующие нормы и правила игры, сколько конкретных действий в поддержку
конкретных людей. В этом смысле российского человека отличает ориентация на разного рода льготы и привилегии, патернализм и клиентелизм со
стороны государства.
В то же время одной из сущностных характеристик русского человека
считается негативное отношение к государству. Для правильного понимания этой ситуации и выявления возможных путей формирования новой российской государственности важно учесть, что сущностной характеристикой
российской социокультурной системы является то, что каждый из ее базовых элементов имеет свою антитезу. Поэтому и говорят об антиномичности
идентичности России.
Так, в течение последних трех столетий имел место постоянный конфликт
субкультур: западнической и почвеннической, радикальной и патриархально-консервативной, анархической и этатистской и т.д.
Н. Бердяев называл Россию «самой безгосударственной, самой анархической страной в мире». По его мнению, «подлинно русские, национальные
наши писатели, мыслители, публицисты – все были безгосударственниками,
своеобразными анархистами». Парадокс русской истории он видел в том,
что «анархическая идеология была по преимуществу создана высшим слоем
русского дворянства» [19, с. 169]. Анархистами, по его мнению, были славянофилы и Достоевский, таковыми были главный и самый крайний анархист
Бакунин, князь Кропоткин и религиозный анархист граф Л. Толстой. Русская
интеллигенция, «наша идеология самодержавия» [20, с. 11] была заражена
безгосударственным духом [20, с. 12].
В то же время, утверждал Бердяев, «Россия – самая государственная и самая бюрократическая страна в мире [20, с. 13–14]. «Россия – страна бесконечной свободы и духовных далей, скитальцев и искателей, страна мятежная
201
Глава 7. Национальная идентичность России в социокультурном...
и жуткая в своей стихийности». И одновременно «Россия – страна неслыханного сервилизма и жуткой покорности». «Россия – самая националистическая страна в мире». Но при этом «в русской стихии поистине есть какое-то
национальное бескорыстие, жертвенность, неведомая западным народам»
[20, с. 14–15].
Другими словами, согласно Бердяеву, для русских характерно совмещение и сочетание антиномических, полярно противоположных начал. Россию
и русский народ можно характеризовать лишь противоречиями. Его с одинаковым основанием можно оценивать как народ государственно-деспотический и анархически-свободолюбивый, как народ, склонный к национализму и национальному самомнению, и народ универсального духа, более всех
склонный к всечеловечности, жестокий и необычайно человечный, склонный
причинять страдания и до болезненности сострадательный.
Указывая на антиномичность и противоречивость, двойственность и иррационализм русской души, Н. Бердяев характеризовал ее как поразительный симбиоз анархизма и этатизма; готовности отдать жизнь за свободу и
неслыханного сервилизма; шовинизма и интернационализма; доброты и жестокости; аскетизма и гедонизма; самоуничижения и национальной гордыни;
альтруизма и эгоизма и т.д.
О противоречиях русского характера писал П. Паскаль, который провел
в России 17 лет (с 1916 по 1933 г.) сначала во французском дипломатическом представительстве, а затем в разных советских учреждениях. В докладе,
сделанном во Французском институте в Петрограде 27 октября 1917 г., он, в
частности, остановился на характеристике русской души.
По его мнению, единая душа русского народа особенно ясно видна, если
не брать в расчет интеллектуалов, которые выделяются из народной массы,
поскольку их душа впитала элементы, привнесенные извне. Она состоит из
трех взаимосвязанных составных частей: солидарность, нерешительность и
тяга к абсолюту.
Солидарность включает теорию соборности, или союза всех верующих
(в философии и религии), ощущение коллективной ответственности, смирение, недоверие к выскочкам, демократизм, недоверие к власти и т.д.
Нерешительность проявляется в нежелании точно следовать правилам
или подчиняться принуждению, склонности постоянно менять занятия и
ремесла, отвращении к денежным расчетам, презрении к логике, сентиментальном патриотизме без примеси национализма, религиозности без догматизма, интуитивной морали без четких правил, приверженности «воле» (слово, которое в Россия означает вовсе не то, что volonté во Франции) и др.
Стремление к абсолюту состоит из потребности при рассмотрении
любого вопроса докапываться до корней, неспособности провести различие между моралью личности и моралью государственной. Если западные
люди следуют максиме «своя рубашка ближе к телу», то русский готов отдать жизнь для спасения других, в политике – большевизм, в философии –
пренебрежение объективной реальностью, в практической жизни – отказ
от любого инструмента, если в нем замечено хоть крошечное несовершенство, и т.д.
202
7.1. Антиномии и фрагментарность национальной идентичности России
Из этих допущений Паскаль сделал вывод: в русской системе ценностей
душа важнее разума и волевого начала. Здесь разум подчинен душе в отличие от Запада, где смекалку часто ставят куда выше доброты. «Русские охотно признают истиной утверждения самые противоположные. Они лишены
предрассудков, но зачастую и способности отличать добро от зла. Принципу
причинности русские предпочитают принцип финализма, которым пользуются очень умело и благодаря этому добиваются результатов более глубоких, чем те, каких достигают рационалисты... Доказательство того, что русские ставят душевные качества выше интеллектуальных, – в заботе, какой
они окружают слабоумных, “убогих”» [165]. Рассматривая русский народ как
«самый христианский из всех», Паскаль был убежден в том, что «русские яснее всех ощущают человеческую слабость и, главное, слабость отдельного
человека».
В контексте этих рассуждений приходится согласиться с М.Е СалтыковымЩедриным, который в своих поисках правды пришел к выводу, что «в России
в наше время очень редко можно встретить довольного человека (конечно, я
разумею исключительно культурный класс, так как некультурным людям нет
времени быть недовольными). Кого ни послушаешь, все на что-то негодуют,
жалуются, вопиют. Один говорит, что слишком мало свобод дают, другой,
что слишком много; один ропщет на то, что власть бездействует, другой – на
то, что власть чересчур достаточно действует; одни находят, что глупость нас
одолела, другие – что слишком мы умны стали; третьи, наконец, участвуют
во всех пакостях и, хохоча, приговаривают: ну где такое безобразие видано?!
Даже расхитители казенного имущества – и те недовольны, что скоро нечего расхищать будет. И всякий требует лично для себя конституции: мне,
говорит, подай конституцию, а прочие пусть по-прежнему довольствуются
ранами и скорпионами» [182, с. 19].
Возможно, прав был С. Аверинцев, который говорил, что мысль о двух
культурах в одной культуре даже В.И. Ленину могла прийти в голову только в
России. У России всегда не хватало так называемого чувства золотой середины, понимания «среднего пути». Часто в России руководствуются принципом
«или-или», который сочетается со склонностью бросаться из одной крайности в другую.
Английский писатель М. Бэринг, который некоторое время жил в России,
работая корреспондентом газет «Морнинг пост» и «Таймс», написал о ней несколько книг, в том числе «С русскими в Манчжурии» (1905), «Русский народ» (1911) и «Вехи русской литературы» (1910, русский перевод – 1913).
Для российского читателя они представляют несомненный интерес в силу
того, что в них автор привел ряд подмеченных им особенностей характера
русских людей. «Если русские увлечены карточной игрой, – писал он, – то будут заниматься ею до тех пор, пока не наиграются всласть; никто не скажет:
“Хватит, уже поздно” или “Ну довольно, спать пора”. То же относится к еде и
питью. Мысль о достоинствах умеренности, максима “довольствуйся малым”
претят русскому темпераменту… То же качество присуще интеллекту этого народа. В области идей русский предприимчив и смел. Он часто бывает
“timide par le caractère et hardi par la pensée” (робок характером и отважен
203
Глава 7. Национальная идентичность России в социокультурном...
мыслью). Он не признает общепринятых пределов и границ; развивает свою
мысль до логического конца, а когда вывод, казалось бы, грозит reductio ad
absurdum, он попросту перескакивает через “absurdum” со словами “Почему
бы и нет”» [275].
Как утверждал Бэринг, характерный для русского человека «контраст
между интеллектуальной смелостью и малодушным поведением вполне
сообразуется с другим контрастом – между способностью русского к выплескам неистовой энергии и его склонностью бездельничать, полагаться на
авось, на laissez-aller, которую он обнаруживает ничуть не реже» [275].
Причем «противоречивые качества не просто уживаются в русском – зачастую их проявления сменяют друг друга очень быстро, мгновенно чередуясь. В этом есть нечто судорожное; русский стремительно переходит от
одного настроения к другому: от отчаяния к безудержному веселью, от апатии к энергичной деятельности, от смирения к бунту, от возмущения к покорности» [275].
Многие зарубежные наблюдатели обращали внимание на такую черту
русских, как подражание Западу, безразборное заимствование иностранных стереотипов поведения, атрибутов повседневной жизни, форм и стилей
одежды, жилищ и т.д.
Так, английский государственный деятель и дипломат, чрезвычайный посол Великобритании в Петербурге в 1765–1767 гг. Дж. Маккартни писал:
«Природные их (русских – К.Г.) задатки довольно богаты, однако в большинстве своем они лишены способности критического суждения, вследствие чего
впадают в пренелепейшее подражание иностранному образу жизни и нравам
и, пренебрегая природным здравым смыслом, заимствуют моды и обычаи,
целиком несогласные с их климатом… Живя в морозных северных широтах,
они строят свои жилища наподобие воздушных палаццо Флоренции и Сиены… Особая привилегия высшей парижской знати заключается в том, чтобы
держать у входа в особняк швейцарского привратника. В Петербурге русский
дворянин, какого бы положения он ни был, также обязан иметь швейцарца
либо какого другого рослого малого, перепоясанного вышитым кушаком с
кистями, что по всеобщему мнению должно отличать настоящего парижского привратника». Такое «смехотворное подражание всему иностранному»,
продолжал Маккартни, «сопровождается весьма серьезными осложнениями
и приводит к бесчисленным дурным последствиям: не только лишает их национального характера, но и препятствует познанию истинного своего национального духа, подавляя дарованную им природой энергию ума и задувая
малейшую искру самобытного гения» [333].
В то же время возмущение иностранцев вызывали не переимчивость сама
по себе, не умение учиться у других, характерные для русского народа, а слепое копирование, заимствование внешних форм, бездумное и неосмысленное подражание. Обращает на себя внимание и тот факт, что представители
Запада упрекали русских прежде всего за то, что они не такие, как, например,
немцы, французы, англичане и т.д. «Я не осуждаю русских за то, каковы они,
– писал А. де Кюстин, – но я порицаю их за притязание казаться теми же, что
и мы. Они еще совершенно некультурны. Это не лишало бы их надежды стать
204
7.2. Соборность или фрагментарность?
таковыми, если бы они не были поглощены желанием по-обезьяньи подражать другим нациям, осмеивая в то же время, как обезьяны, тех, кому они
подражают».
Разумеется, в приведенных рассуждениях присутствуют значительная
доля снобизма, дефицит должного понимания русской действительности,
предвзятость, пренебрежение и охаивание традиций и обычаев других народов. При этом было бы не совсем корректно с порога отвергать все без
исключения негативные оценки, которые так или иначе фиксировали зарубежные наблюдатели.
Как не без оснований отмечал С.Ф. Платонов, «далеко не все русские люди
оказывались способными воспринять с Запада здоровые начала его жизни и
оставались грубыми варварами, соединяя, однако, с глубоким невежеством
изящную внешность европейских щеголей. Во всех сатирических журналах
второй половины XVIII в. мы постоянно встречаем нападки на этот разлад
внешности и внутреннего содержания» [168].
Предваряя анализ причин тех или иных на западный взгляд негативных
сторон российской жизни, отметим, что на протяжении всей своей долгой
истории Россия сталкивалась с серьезными угрозами безопасности, исходящими со всех направлений: монголы и тюрки с юга и востока, поляки, литовцы, шведы, французы и немцы с севера и запада. Само географическое
положение России на обширных просторах двух частей света обусловливало
неопределенность ответа на вопрос о том, что она на самом деле собой представляет: Европу или Азию? Или она служит в качестве моста между Востоком и Западом, или является их синтезом?
Эта неопределенность была усилена сначала золотоордынским игом, в
результате которого Россия в течение длительного времени была отрезанной от Европы и, соответственно, оказалась вне зоны влияния Возрождения
и Реформации, а также их результатов. Утверждение после освобождения от
золотоордынского ига самодержавного государства сделало ее в целом невосприимчивой к свободомыслию Реформации, а влияние Просвещения в
XVIII в. коснулось лишь узкого круга образованной части дворянства и части
властвующих во главе с императрицей Екатериной II.
7.2. Соборность или фрагментарность?
В рассмотренном выше контексте следует вопрос об идее соборности,
которую русские православные философы XIX – начала XX в. рассматривали как неотъемлемую составляющую идентичности России и русской нации,
как выражение народного миросозерцания, основы всей общественной жизни. Переделать ее, по убеждению приверженцев этой идеи, невозможно, не
разрушив самые основания русской культуры, поскольку это базовая коммуникация, определяющая содержание и порядок всех социальных форм в
стране. С понятием «соборность» связывают вопрос о понимании сущности
жизни, о ее духовном характере как основе бытия. «Россия, – писал один
205
Глава 7. Национальная идентичность России в социокультурном...
автор, – это Собор земли, державы и церкви, т.е. единство духа, царства и
гражданского общества». Утверждается, что ей будто изначально присуще
единство «верхов» и «низов», власти и народа, идеалов и интересов.
Всесторонний анализ этого понятия был дан в трудах А.С. Хомякова,
С.Н. Булгакова, И.А. Ильина, Н.О. Лосского, В.В. Розанова, В.С. Соловьева,
о. П.А. Флоренского, Н.А. Бердяева, С.Л. Франка, В.В. Бычкова и позднее продолжен в работах С.С. Аверинцева, А.В. Гулыги, С.С. Хоружего, И.С. Колесовой, С.Ф. Смагина, Л.Е. Шапошникова и др. Было бы преждевременно говорить, что в наши дни идея соборности стала достоянием истории, поскольку
ее на свой лад предлагают определенные круги интеллигенции так называемой патриотической ориентации и представители православной церкви.
Однако непредвзятый анализ истории России не дает оснований, подтверждающих столь идиллическое ее видение. Тем более не соответствует
оно нынешней реальности. В нашей истории сложилась трагическая в своей
основе особенность развития через радикальный разрыв с прошлым. Россия – классическая страна бунтов и анархических движений.
Поставив под сомнение позиции славянофилов, которые отстаивали
идею об органической природе и соборности русского общества, Н. Бердяев
не без оснований писал: «Россия – страна великих контрастов по преимуществу – нигде нет таких противоположностей высоты и низости, ослепительного света и первобытной тьмы. Вот почему так трудно организовать
Россию, упорядочить в ней хаотические стихии. Все страны совмещают много возрастов. Но необъятная величина России и особенности ее истории породили невиданные контрасты и противоположности. У нас почти нет того
среднего и крепкого общественного слоя, который повсюду организует народную жизнь. Незрелость глухой провинции и гнилость государственного
центра – вот полюсы русской жизни. И русская общественная жизнь слишком оттеснена к этим полюсам» [20, с. 73]. Поэтому, говорил Бердяев, «для
русской истории характерна прерывность» [19, с. 43–44].
И действительно, в течение всей своей истории русские пережили немало
переломных моментов: переход от язычества к христианству, распад Киевской Руси на мириады удельных княжеств, монголо-татарское иго, переход
из Московского царства в петровскую Россию, из царской России – в большевистский Советский Союз, а затем вступление в новую Россию. Причем
каждый раз переход из одного состояния в другое сопровождался драматическими трансформациями.
Отсутствие некоей серединной культуры, способной соединить в единое
целое крайние полюса национального сознания имело своим следствием
расколы и катастрофические перемены, ставшие одной из особенностей русской истории.
Показательно, что само понятие «раскол», которое невозможно аутентично перевести ни на один другой язык, обозначает реальность; универсалия
русской жизни – раскол между властью и народом, народом и интеллигенцией, интеллигенцией и властью, между различными религиозными направлениями, политическими силами. Эта особенность обусловила перманентное
отсутствие в России базового национального консенсуса.
206
7.2. Соборность или фрагментарность?
Эта наиболее четко проявлялась в судьбоносные периоды истории России. Так было, например, с принятием христианства, когда русские без разбору сбрасывали в реки языческих истуканов. Как отмечал Дж.Х. Биллингтон, «русские князья приняли православие с некритическим энтузиазмом
новообращенных и стремились перенести величие Константинополя в Киев
с ненасытностью nouveau riche… Киев откровеннее, чем сама Византия, заявлял, что православное христианство разрешило все важнейшие проблемы
веры и богослужения» [25, с. 35].
Так было с революцией Петра Великого, который явочным порядком навязывал европеизацию российского общества.
Здесь речь идет о феномене, который Н. Бердяев назвал «религиозным
максимализмом». «Дарвинизм, который на Западе был биологической гипотезой, – писал Бердяев, – у русской интеллигенции приобретает догматический характер, как будто речь шла о спасении для вечной жизни. Материализм был предметом религиозной веры, и противники его в известную эпоху
трактовались как враги освобождения народа… Увлечение Гегелем носило
характер религиозного увлечения, и от гегелевской философии ждали даже
разрешения судеб православной церкви. В фаланстеры Фурье верили, как в
наступление царства Божьего. Молодые люди объяснялись в любви в терминологии натурфилософии Шеллинга» [19, с. 64–65].
В России, как не без основания отмечал Г.П. Федотов, «идолам молятся
как иконам, по-православному». Российская интеллигенция со всеми свойственными ей крайностями восприняла и освоила марксизм как не подлежащую критике веру. Низвергнув христианского бога, она возвела на его место
новых, уже атеистических идолов и кумиров. Марксизм, по сути, рассматриваемый как завершение истории развития всей мировой философии, был
выведен из-под критики, а его положения сделаны критерием оценки всех
остальных философских систем. Правда, уже Ф. Энгельс заложил фундамент
позиции, ставящей К. Маркса вне критики, как непогрешимого пророка нового учения. В глазах последующих сторонников учения Маркс приобрел как
бы статус святого отца церкви, а его произведения – статус священного писания, не подпадающего под общепринятые правила и нормы рационального
критического анализа.
На место христианского бога были возведены новые, уже атеистические
идолы и кумиры. Советский марксизм-ленинизм в качестве государственной
религии и идеологии приобрел все атрибуты фундаментализма с его фанатизмом, буквализмом и эсхатологизмом. Он был превращен в некое подобие государственной религии с особыми догмами, священными книгами,
святыми, апостолами, богочеловеками (в лице вождей), литургией. Государство представляло собой чуть ли не систему теократического правления, где
верховный жрец-идеолог одновременно являлся и верховным правителем.
Это, по удачному выражению Н. Бердяева, «обратная теократия». В итоге социализм в том виде, в каком он был реализован в Советском Союзе, оказался
профанированным воплощением теократии.
Объяснить этот феномен можно тем, что одной из очевидных характеристик русской интеллигенции является ее принципиальная оппозиционность
207
Глава 7. Национальная идентичность России в социокультурном...
к господствующим в обществе институтам, прежде всего государственной
власти и политическому режиму. Более того, она возникла как результат
противостояния царскому самодержавию, какой бы то ни было компромисс
с которым категорически отвергался. Причем с изменением существующих
институтов меняются характер, формы и направленность самой оппозиционности. Более того, традиция оппозиционности выступает в качестве одного из важнейших объединяющих интеллигенцию факторов, или, так сказать,
ее видовых признаков.
С сожалением приходится констатировать, что Г.П. Федотов не без оснований характеризовал русскую интеллигенцию как «группу, движение и
традицию, объединяемые идейностью своих задач и беспочвенностью своих идей». Под этой беспочвенностью он подразумевал отрыв от государства,
национальной культуры, религии, органических социальных и духовных образований. В своих крайних формах она приводит к голому нигилизму в отношении всех и вся.
Здесь мы имеем тот тип российского человека, который не приемлет
не просто какой-либо конкретный политический режим, а любую власть и
всякий режим вообще. Нигилизм выступает как сущностная черта русской
интеллигенции. В этом, как представляется, отчасти коренится драма или
трагедия российской интеллигенции. Голый нигилизм, равно как и слепая
приверженность западным идеалам, при органическом неприятии государственной власти, зачастую оборачивались «болезнью атинационализма».
Скепсис, подозрение в отношении государственной власти оборачивается
неприятием самого российского государства. Этим во многом можно объяснить пораженческие умонастроения российской интеллигенции, которые
проявились во время японской, Первой мировой, чеченской войн.
Интересны в этом плане рассуждения С.Л. Франка. Нигилизм, утверждал
он, «является не только отдельной, исторически обусловленной формой русского мировоззрения, но и составляет длительное болезненное состояние
русской духовной жизни, не что иное, как оборотная сторона, негативный
полюс этого духовного радикализма. Русский дух не знает середины: либо
все, либо ничего – вот его девиз. Либо русский обладает истинным “страхом
Божиим”, истинной религиозностью, просветленностью – и тогда он временами открывает истины удивительной глубины, чистоты и святости; либо он
чистый нигилист, ничего не ценит, не верит больше ни во что, считает, что
все дозволено, и в этом случае часто готов к ужасающим злодеяниям и гнусностям».
В то же время Франк считал односторонним характеризовать типичный
русский нигилизм исключительно как отрицание и неверие. «Русский нигилизм, – писал он, – вовсе не простое неверие – в смысле религиозного сомнения или индифферентности, он, если можно так выразиться, есть вера в
неверие, религия отрицания. Если рассмотреть его с другой стороны, он вообще является не столько теоретическим отрицанием духовных ценностей,
сколько страстным стремлением их практически уничтожить… В русский нигилизм вложен страстный духовный поиск, поиск абсолютного, хотя абсолют
здесь равен нулю» [240, с. 491–492].
208
7.2. Соборность или фрагментарность?
В результате получается некий парадокс, поскольку, как отмечал Б. Успенский, «русская интеллигенция – атеистична в религиозном обществе (как это
было в императорской России) и религиозна в обществе атеистичном (как
это было в Советском Союзе). В этом, вообще говоря, слабость русской интеллигенции как идеологического движения: ее объединяет не столько идеологическая программа, сколько традиция противостояния, т.е. не позитивные, а негативные признаки» [224].
В этом контексте важно отметить и то, что идеал «свободы» часто определялся в России как «воля», под которой нередко понималась абсолютная
свобода человека делать все, что ему вздумается, не неся при этом ответственности за свои деяния.
Создается впечатление, что в условиях возникшего вакуума, неустойчивости, неопределенности, потери ориентиров оказался сломанным или, во
всяком случае, расшатанным тот осевой стержень, который определяет сущностные, характерологические параметры человека, придает ему устойчивость, делает его морально-этическим существом определенной породы. Это
наглядно обнаруживается на примере тех представителей интеллигенции,
которые в поисках быстрых успехов и популярности приобщились к власти
или «вошли во власть». С величайшим сожалением приходится констатировать, что многие из них просто не выдержали испытание властью. Дополнительные штрихи в ситуацию вносит то, что мы имеем демифологизацию
государства, власти и авторитетов.
Раньше властные и государственные лица были недоступны, окутаны чуть
ли не оккультным, мифическим ореолом всемогущества и тайны. Иное положение вещей сейчас, когда к властным вершинам прорвались люди, которые
буквально вчера работали в академических институтах, на университетских
или институтских кафедрах, в редакциях газет и т.д. Отсюда характерные
для многих возбужденное самолюбование/самолюбие и стремление любой
ценой самоутвердиться, продемонстрировать свою состоятельность. Отсюда словесный фетишизм, своеобразный интеллектуальный инфантилизм, а
возможно, интеллектуальная невменяемость, хлестаковщина и эксгибиционизм. Эти качества стали своеобразными знаками качества, признаками состоятельности, модой, если хотите.
В результате мы сталкиваемся с феноменом заурядного конформизма
заурядных нонконформистов. «Признаюсь, что лично я боюсь больше всего преобладания между членами Государственной Думы теоретиков, будут
ли они из либералов или из консерваторов, и боюсь потому, что, любя свои
созревшие мысли более всего окружающего, они должны предпочесть идейное жизненному, а в законах, по мне, это вредно и допустимо лишь в малой
дозе». Это говорил Д.И. Менделеев о первой Государственной Думе России.
Предостережение великого ученого сохраняет особую актуальность применительно к нашему времени.
В этом контексте парадокс российских реформ состоит в том, что вовлекая интеллигенцию в орбиту политики, они перманентно воспроизводят себе
оппозицию. Нужно учесть, что из среды интеллигенции во власть идут, как
правило, наиболее амбициозные и домогающиеся ее, уверенные в своем пра-
209
Глава 7. Национальная идентичность России в социокультурном...
ве властвовать, в своей миссии учить народ и руководить им. Показательно,
что в политических баталиях именно представители интеллигенции проявляют наибольшую идейную твердолобость и готовность впадать в крайности.
Впрочем, во многом именно стараниями тех, кто причисляет себя к демократам, складываются самые превратные представления о демократии и ее
предначертании: партии ради выборов, выборы ради парламента, парламент
для демократии, демократия для партий и т.д. И все это вне связи с духом
народа, его менталитетом, с основами его образа жизни.
Этими реалиями объясняется тот факт, что в России не прекращаются
споры и дискуссии о государственном флаге, государственном гимне, государственном гербе, о самой форме государственного устройства, государствообразующей нации и т.д. Чтобы убедиться в обоснованности вышеприведенных рассуждений достаточно привести несколько примеров.
Так, со времен императорской России по настоящее время страна восемь
раз поменяла государственный гимн: «Гром победы, раздавайся!» (1791–
1816); «Молитва русских» (1816–1833); «Боже, Царя храни!» (1833–1917);
«Марсельеза» (1917); «Интернационал» (1918–1944); Государственный гимн
СССР (1944–1991); «Патриотическая песня» – музыкальное произведение
М.И. Глинки (1990–2000); Государственный гимн Российской Федерации
(с 2000 г.).
Что касается Конституции, первым ее аналогом (правда, с некоторыми
более или менее серьезными оговорками) можно считать Манифест 17 октября 1905 г. В период большевистского правления СССР имел три конституции 1924, 1936, 1977 гг., а РСФСР четыре – 1918, 1925, 1937, 1978 гг.
Со времени принятия Конституции Российской Федерации 1993 г. не прекращаются споры и дискуссии о ее соответствии реалиям страны. Оценки
спорящих сторон варьируются от ее сохранения в существующем виде до
радикального пересмотра и даже разработки нового текста.
Неоднократно менялись государственный герб и государственный флаг.
Многие граждане до сих пор со скептицизмом, а то и неприятием воспринимают те или иные официальные праздники, например День независимости
12 июня, с 2002 г. переименованный в День России, и День народного единства, который, начиная с 2005 г., отмечается 4 ноября.
Эти реалии во многом обусловили то, что для России весь советский период с 1917 г. вплоть до распада СССР составлял сплошное «смутное время»,
в течение которого властную систему, несмотря на кажущуюся ее крепость,
неотступно преследовала проблема легитимности. Именно этим в определенной степени можно, по-видимому, объяснить тот факт, что каждый новый
верховный правитель страны в лице генсека или первого секретаря считал
своим долгом свалить с пьедестала прежнего кумира и заявить народу, что
страна до сих пор шла к коммунизму в целом в правильном направлении,
но благодаря прежнему руководителю не той тропинкой. Так было с разоблачением культа личности Сталина, со смещением Хрущева в результате
государственного переворота в 1964 г., с развенчанием Брежнева после его
смерти в 1982 г., с восторженным принятием Горбачева, сменившимся стремительным разочарованием в нем широких слоев населения.
210
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]