Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Сравнительный анализ национальной идентичности США и России
.pdf
10.1. Русская/российская идея
большую известность получила версия русской идеи, предложенная Н. Бердяевым.
Важно подчеркнуть, что ряд видных представителей общественно-политической мысли России подвергали порой довольно резкой критике отдельные положения русской идеи. Это вполне объяснимо, если учесть, что
наряду с выдающимися достижениями в различных сферах общественной
жизни – культуре, искусстве, литературе – наряду с Пушкиным, Лермонтовым, Глинкой, Достоевским, Толстым, Чайковским и другими была и иная
сторона российского общества, характеризующаяся невежеством, обскурантизмом, бескультурьем.
Как писал В.О. Ключевский, «в русском обществе установилось подозрительное и надменное отношение к участию разума и научного знания в
вопросах веры… Гадливое и боязливое чувство овладевало древнерусским
человеком при мысли о риторской и философской еллинской мудрости».
Считалось, что «все это дело грешного ума, предоставленного самому себе»
[106, с. 390]. В Московском царстве официально были объявлены «богомерзостными» геометрия и астрономия, вследствие чего Земля считалась
четырехугольной. «Богомерзостен пред Богом всякий, – говорилось в одном
древнерусском поучении, – кто любит геометрию; а се душевные грехи –
учиться астрономии и еллинским книгам; по своему разуму верующий легко впадает в различные заблуждения; люби простоту больше мудрости, не
изыскуй того, что выше тебя, не испытуй того, что глубже тебя, а какое дано
тебе от Бога готовое учение, то и держи». В школьных прописях помещалось
наставление: «Братия, не высокоумствуйте! Если спросят тебя, знаешь ли
философию, отвечай: еллинских борзостей не текох, риторских астрономов
не читах, с мудрыми философами не бывах, философию ниже очима видех;
учуся книгам благодатного закона, как бы можно было мою грешную душу
очистить от грехов» [106, с. 390–391].
В николаевские времена под запрет попала философия. Ибо, как авторитетно объяснил министр народного просвещения князь Ширинский-Шихматов, «польза философии не доказана, а вред от нее возможен». И потому
«впредь все науки должны быть основаны не на умствованиях, а на религиозных истинах, связанных с богословием» [151, с. 334].
Естественно, эти и другие связанные с ними аспекты не выпадали из поля
зрения русских мыслителей, в том числе тех или иных авторов русской идеи.
Среди них можно назвать, например, В.С. Соловьева, Н.А. Бердяева, Е.Н. Трубецкого и др.
В 1888 г. Соловьев выступил в парижском салоне княгини Витгенштейн
с лекцией, опубликованной на французском языке под названием «Русская
идея», в которой он призывал христианские конфессии к объединению. Как
полагал Соловьев, сущность русской идеи совпадает с христианским преображением жизни, построенной на началах истины, добра и красоты. Вместе
с тем он подчеркивал, что русская идея «не имеет в себе ничего исключительного и партикуляристического, что она представляет собой лишь новый
аспект самой христианской идеи, что для осуществления этого национального призвания нам не нужно действовать против других наций, но с ними
321
Глава 10. Идея исключительности России
и для них» [198, с. 246]. Критикуя позиции националистов, Соловьев писал:
«Стоило России страдать и бороться тысячу лет, становиться христианской
со Святым Владимиром и европейской с Петром Великим, постоянно занимая при этом своеобразное место между Востоком и Западом, и все это для
того, чтобы в последнем счете стать орудием “великой идеи” сербской и “великой идеи” болгарской!» [195, с. 226].
Органический порок древнерусского церковного общества Ключевский
видел в том, что «оно считало себя единственным истинно правоверным в
мире, свое понимание Божества исключительно правильным, Творца вселенной представляло своим собственным русским Богом, никому более не принадлежавшим и неведомым» [104, т. 1, с. 383].
Как не без оснований отмечал Бердяев, «национализм в своем положительном утверждении в моменты исключительного духовного подъема переливается в мессианизм. Так в Германии в начале XIX в. духовный национальный подъем у Фихте переступил свои границы и превратился в германский
мессианизм. И национализм славянофилов незаметно переходил в мессианизм». Вместе с тем Бердяев был убежден в том, что «национализм и мессианизм глубоко противоположны по своей природе, по своему происхождению
и задачам». По его мнению, реалистически мыслящим политикам, таким, например, как депутаты Государственный Думы, «всякий мессианизм со своим
безумием и жертвенностью должен представляться не только враждебным,
но и опасным».
В подтверждение своего тезиса Бердяев утверждал, что, в отличие от мессианизма, который возможен только на религиозной основе, национализм
может быть укреплен на реалиях жизни. Национализм, в отличие от мессианизма, не претендует на универсальность, единственность и исключительность, хотя на практике легко может дойти до крайностей [17, с. 99–100].
В аналогичном духе рассуждал С. Булгаков. По его мнению, «идея избранничества слишком легко вырождается в сознание особой привилегированности, между тем как она должна родить обостренное чувство ответственности и усугублять требовательность к себе». Иначе национальный мессианизм
превращается в «карикатурный, отталкивающий национализм», способный
вскружить головы обманчивой личиной правды, и тогда дело заканчивается
«бесовским танцем» [31, с. 290].
Большой интерес в данном контексте представляют размышления
Е.Н. Трубецкого, который был убежден в том, что уже во времена формирования идеи «Третьего Рима» Москва «возомнила себя единственным в мире
убежищем правой веры и истинного благочестия», а «православная Русь считала себя единственной обладательницей Христа и христианства; греков она
презирала, а инославные вероисповедания ставила на одну доску с язычеством». В этом контексте Трубецкой не без оснований подвергал сомнению
позиции славянофилов, которые выдвигали идею мисси России как спасительницы чуть ли не всего человечества.
По его мнению, например, Хомяков, хотя и с определенными сомнениями, «считал Россию избранным народом, утверждал ее первенство во Христе
и верил в ее призвание – спасти все народы… [Тем самым] проводил знак
322
10.1. Русская/российская идея
равенства между вселенским и “православным”, а на место “православного”
так или иначе подставлял русское» [215, с. 335].
Для объяснения своей позиции по данному вопросу Е.В. Трубецкой приводил предполагаемый разговор Иисуса Христа с самаритянкой в известном
народном пересказе, который передается буквально так: «Она Ему говорит:
как же я Тебе дам напиться, когда Ты – еврей; а Он ей в ответ: врешь, говорит, я чистый русский». По его мнению, этот пересказ свидетельствует о том,
что «так или иначе русский национальный мессианизм всегда выражался в
утверждении русского Христа, в более или менее тонкой русификации Евангелия» [215, с. 333–334].
Такое понимание Христа, как считал Трубецкой, характерно для мессианизма, который строится на приписывании роли мессии какому-либо отдельно взятому избранному народу. По его мнению, понимаемый так мессианизм исключает избранность всех других народов, поскольку «одно из двух:
или данный народ есть воистину народ-Мессия, единственный в мире народ,
призванный явить спасение всему миру, или он не Мессия вовсе».
В этом смысле он соглашался с Бердяевым, который в своем труде «Алексей Степанович Хомяков» (1912) проводил отличие между мессианизмом и
миссионизмом. «Народов с каким-либо призванием или миссией, в частности с миссией религиозной, – писал Трубецкой, – может быть много. Между
тем народ-Мессия может быть только один. Как только мы допускаем, что
народов-богоносцев, призванных спасать мир, существует не один, хотя бы
несколько, мы тем самым разрушаем мессианическое сознание и становимся на почву миссионизма. Существенная черта национального мессианизма
заключается в национальной исключительности религиозного сознания»
[215, с. 334, 338].
В качестве примера мессианизма Трубецкой приводил позицию Достоевского, который, по его мнению, «в самом деле думал, что мир должен
быть спасен неведомым Западу русским Христом», в признании немецкого
и итальянского Христа увидел бы «полное ниспровержение своей веры в
“народа-богоносца” и был бы прав, потому что весь смысл этой веры в том,
что одному только русскому народу даны “ключи жизни и нового слова”»
[215, с. 339].
Такой мессианизм, как считал Трубецкой, устарел и стал достоянием
прошлого, поэтому необходимо признать приоритет миссионизма, уважающего право каждого народа иметь собственное понимание Христа. Соответственно, «у каждого народа свое служение, свое призвание и своя миссия
в Царстве Божием. Иного решения не может быть с точки зрения религии
универсальной, которая стоит на том, что в доме Отца Небесного обителей
много» [215, с. 343]. Соответственно, «духовный облик России хронически
заслонялся фантастической грезой “народа-богоносца”» [215, с. 348].
Об этом настойчиво говорили выдающиеся представители общественно-политической мысли России. Так, в письме к Г.П. Федотову от 27 июня
1949 г. С.Л. Франк писал: «У русских как склонность к порицанию порядков
на родине всегда сочеталась и доныне сочетается с какой-то мистической национальной самовлюбленностью. Русский национализм отличается от есте-
323
Глава 10. Идея исключительности России
ственных национализмов европейских народов именно тем, что проникнут
фальшивой религиозной восторженностью и именно этим особенно гибелен.
Славянофильство есть в этом смысле органическое и, по-видимому, неизлечимое нравственное заболевание русского духа (особенно усилившееся в
эмиграции)» [240, с. 99].
Своеобразным проявлением русской идеи является концепция единого
славянства, которая пронизана значительными элементами своеобразной
мифологии. На это указывали еще русские мыслители XIX в.
Разумеется, славянские народы – братские народы, испытывающие друг
к другу взаимные симпатии и оказывающие друг другу поддержку в тех или
иных событиях, имевших для их исторических судеб исключительное значение. Верно, что славянские языки составляют отдельную группу в семье
других индоевропейских языков. Их объединяет также целый комплекс исторических, гуманитарных, социально-психологических, сугубо эмоциональных факторов, чувство принадлежности к некоему этнографическому, этнокультурному, культурно-цивилизационному кругу, впрочем, не лишенному
некоторых элементов мифологии и т.д. Эти факты очевидны и неоспоримы,
поэтому здесь нет необходимости на них останавливаться.
Однако такая картина выглядит более или менее бесспорной, так сказать,
с высоты птичьего полета. Однако, по мере приближения к земле, на этой
картине все более отчетливо проявляются разноцветье, контуры линий, свидетельствующие о наличии на ней разных фрагментов, в отношениях между
которыми единство совмещается с многообразием, консенсус с противоречиями и конфликтами, дружба с враждебностью. Если такая оценка в тех или
иных аспектах может быть оспорена применительно к отношениям между
славянскими народами в целом и Россией, то применительно к славянским
государствам это реальность, которую трудно оспорить. В обоснование данного тезиса также можно привести немало примеров из истории взаимоотношений славянских государств.
И действительно, за исключением вышеприведенных аспектов, в той или
иной степени позволяющих говорить о едином славянстве или славянской
общности, весьма трудно найти какие-либо составляющие, которые можно
было бы рассматривать как единую инфраструктуру славянства.
Большой интерес в оценке данного феномена представляют рассуждения К. Леонтьева. В отличие от крайне ясной и понятной идеи византизма,
которая «есть, прежде всего, особого рода образованность или культура,
имеющая свои отличительные признаки, свои общие, ясные, резкие, понятийные начала и свои определенные в истории последствия… – писал Леонтьев, – славизм, взятый во всецелости своей, есть еще сфинкс, загадка»
[125, с. 19].
Если идея византизма «слагается из нескольких частных идей: религиозных, государственных, нравственных, философских и художественных», то
«ничего подобного мы не видим во всеславянстве». Общая связь «теряется
в баснословных временах гостомыслов, пястов, аспарухов, любушей и т.д.».
Здесь Леонтьев предпочитает понятию «славизм» понятие «слвянство», под
которым подразумевает «племенную совокупности славян» [125, с. 62].
324
10.2. Русская/российская идея как национальная идея
Можно утверждать, что славизм, если рассматривать его как единую социокультурную, политико-культурную, геополитическую инфраструктуру
славянства, представляет собой некий миф.
Возьмем, к примеру, вероисповедные приоритеты славянских народов: поляки, словенцы, чехи, хорваты – католики, боснийцы – мусульмане,
а остальные – в основном православные (естественно, выводя за скобки
представителей других более малочисленных вероисповеданий). К тому же
славянские народы, принявшие католичество, чтобы демонстрировать свою
особость, предпочли в письменности латиницу.
Не секрет и то, что по критериям русофобии славянская до мозга костей
политическая элита Польши может дать фору множеству других зарубежных
неславянских государств. По многим, в частности энергетическим вопросам,
России легче вести переговоры с Турцией, нежели с Болгарией. Список примеров такого рода можно продолжить. Но названных примеров достаточно,
чтобы согласиться с Леонтьевым, который писал: «Представляя себе мысленно всеславизм, мы получаем только какое-то аморфическое, стихийное,
неорганизованное представление, нечто подобное виду дальних и обширных
облаков, из которых по мере приближения их могут образоваться самые разнообразные фигуры» [125, с. 62]. Эта же оценка во многом верна и применительно к весьма распространенной идее единой православно-славянской
цивилизации.
Поэтому оценку отношений между различными братскими славянскими
народами необходимо развести с оценкой отношений между славянскими
государствами. Во втором случае лишь с существенными оговорками можно
говорить об одноцветной, гармоничной, непротиворечивой в духе братской
любви картине единого славянства. Констатируя эту реальность, вынесем за
скобки морально-этические оценки. Речь идет не о том, плохо это или хорошо.
Просто такова реальность отношений между суверенными государствами.
10.2. Русская/российская идея как национальная идея
При всех возможных оговорках русская идея, которая составной частью
вошла в социокультурную и политико-культурную матрицу русского национального самосознания, сыграла существенную роль в формировании
идеи исключительности путей и форм исторических судеб и миссии России
в мире. В этом смысле она является частью национальной идеи и национальной идентичности России. В ее трактовке нет сколько-нибудь общепринятого мнения. Существует довольно широкая гамма позиций, которые зачастую
противоречат друг другу и даже являются взаимоисключающими. В целом
их можно объединить в две группы.
Представители одной из них были убеждены не просто в миссии русского
народа в ряду миссий других народов, а в том, что русские составляют народмессию, народ-богоносец, а православие – единственно истинное христианство. В то же время в трактовке целого ряда известных русских философов и
325
Глава 10. Идея исключительности России
мыслителей русская идея отнюдь не выглядят панегириком в адрес России.
Не отрицая миссии России, специфики и даже уникальности «русского пути»,
они рассматривали ее в теснейшей взаимосвязи с историческим развитием
других народов, с опытом всего человечества. Между этими двумя полюсами
располагалась целая гамма мнений и позиций.
В отечественной гуманитаристике понятие «русская идея» имеет широкое и узкое значение. В широком смысле оно используется для обозначения
некоторых ключевых составляющих самосознания русского/российского
народа, его социокультурного, политико-культурного кода, национальной и
геополитической судьбы России. В узком смысле, как отмечал П. Бойко, русскую идею надо понимать как «телеологию России, учение о конечной цели
ее национально-исторического бытия» [414].
В данной работе это понятие используется в широком смысле слова.
В первом случае она многими своими гранями и составными элементами совпадает с национальной идеей.
Как правило, в мировоззрении и политической сфере значимость приобретают не только реальные действия и меры правительства или государства,
тех или иных общественно-политических образований, но и то, как они оцениваются и воспринимаются, в каком контексте подаются. Немаловажное
значение имеет тот факт, что человек как член конкретного общества проходит процесс социализации не только в соответствующей социокультурной,
но и политико-культурной среде.
Касаясь вопроса о том, что всякий строй и всякое движение, сколь разрушительны и бессмысленны, сколь истинны или ложны они ни были, всегда
опирались на сверхличные духовные силы, Л.С. Франк писал: «Всякий строй
возникает из веры в него и держится до тех пор, пока хотя бы в меньшинстве
его участников сохраняется эта вера, пока есть хотя бы относительно небольшое число “праведников” (в субъективном смысле слова), которые бескорыстно в него веруют и самоотверженно ему служат» [239]. Национальная
идея как раз и призвана вселить в людей такую веру, отсутствие которой намного хуже наличия даже плохой веры.
Любое человеческое сообщество, любая цивилизация или крупная держава, показавшая свою пригодность к истории, основывается на особом,
присущем только ей идеале или центральной, осевой идее. С одной стороны,
поиски разного рода идей, идеалов, героев или их искусственное конструирование свидетельствуют об ущемленности национального самосознания
народа, с другой – любой народ не может существовать без скрепляющих
его идеалов. «Без высшей идеи, – совершенно справедливо подчеркивал
Ф.М. Достоевский, – не может существовать ни человек, ни нация».
Доминирующие в данной цивилизации образ жизни, формы менталитета,
культуры, социальной, экономической и политической организации, философии и религии так или иначе сообразуются с этой высшей идеей или идеалом. Любые идеи, будь то истинные или ложные, овладевают массами. Опыт
истории свидетельствует, что, как только начинает подтачиваться духовный
и культурный стержни, служащие основополагающими скрепами цивилизации, можно говорить о начале ее заката. Всякий строй сохраняет жизнеспо-
326
10.3. Символы и идеалы России
собность и эффективность до тех пор, пока большинство людей верит в его
законность, справедливость и эффективность.
В этом смысле при всех возможных здесь оговорках национальная идея
служит одним из средств утверждения и легитимации национальной идентичности. Национальная идея выступает в качестве важнейшей ее структурной и системообразующей составляющей.
Очевидно, что каждый великий народ, создавший свое национальное
государство, формирует собственную национальную идею, главное предназначение которой состоит в определении национально-государственной
идентичности в ряду других народов. Различаются также наднациональные
идеи, сформулированные на основе цивилизационных, культурно-исторических или вероисповедных принципов, критериев, ценностных систем и т.д.
Именно в этом контексте мы говорим о христианской, конфуцианской, славянской и других цивилизациях, о мире ислама, обрамленных определенным
комплексом идей, концепций, если хотите, мифов и т.д. В этом контексте следует рассматривать европейскую, американскую и азиатскую идеи.
При этом очевидно и то, что невозможно навязать народу некий канонический образ, некую искусственно сконструированную национальную идею,
основанную на идеализации и романтическом понимании прошлого, бескрайнем патриотизме, настоящего и будущего нации и т.д.
В данной работе национальная идея России рассматривается не просто
как некая четко очерченная, конкретная идея, сфокусированная на каком-либо одном аспекте российской действительности, а как комплекс социокультурных, политико-культурных, идейно-политических и иных конструкций, в
совокупности охватывающих ключевые характеристики русского народа.
В то же время, рассматривая русский народ как народ государствообразующий, нельзя обойти вниманием тот факт, что русская нация формировалась как имперская со значительными элементами надэтнического начала,
предлагаемый здесь вариант русской национальной идеи имеет коннотации
с характерологическими составляющими идентичности России в целом как
полиэтнического и многоконфессионального государства.
Понимаемая так национальная идея во многом представляет собой одну
из попыток осмысления такого философско-исторического вопроса, как
своеобразие исторических судеб России, ее миссия и призвание в мире. Она,
впрочем, как любая другая национальная идея, представляет собой комплекс
разнородных, зачастую противоречащих друг другу мировоззренческих и
идеологических установок, призванных обосновать место и роль России в семье народов мирового сообщества, ее предназначение и миссию в истории.
10.3. Символы и идеалы России
Национальная идея, национальная идентичность, само существование
любого государства немыслимо без главных символов или знаковых атрибутов – герба, флага и гимна, олицетворяющих форму или систему его устрой-
327
Глава 10. Идея исключительности России
ства, комплекс социальных, нормативно-правовых, духовных и иных ценностей, принципов, установок и самое главное – национально-государственный
суверенитет.
Эта традиционная триада представляет собой исторически сложившуюся
и общепринятую систему государственных символов большинства стран современного мира. Герб и флаг – знаковые символы государства, гимн – его
символическое музыкальное обозначение. Важнейшая функция любых государственных символов – представительская, опознавательная. Они должны
быть легко узнаваемы, обладать ясными отличительными признаками.
История государственных символов неотделима от истории самого государства. Государственная символика России, равно как и многих других
государств Европы, не сразу утвердилась в своем современном виде. После
распада Киевской Руси на территории современной России сформировался
конгломерат из множества самостоятельных удельных княжеств, каждое из
которых использовало на своих печатях и монетах достаточно стереотипный
набор изображений: львов, орлов, грифонов, креста, Богоматери, Христа,
различных святых и т.д.
С формированием с конца XV в. единого русского централизованного государства возникла необходимость в принципиально новых символах,
отражающих, во-первых, единство страны, а во-вторых, централизованную
власть московского великого князя.
Государственный флаг служит символом объединения всех граждан соответствующего государства. Флаг – это материальный опознавательный
знак. Он представляет собой полотнище определенной формы и цвета (или
цветов), способное развеваться по ветру. Флаг предназначен для использования на открытых пространствах и должен распознаваться с большого расстояния.
Государственный флаг Российской Федерации представляет собой прямоугольное полотнище из трех равновеликих горизонтальных полос: белого,
синего и красного цвета, ширина которого относится к его длине в соотношении 2:3. Государственный флаг каждой отдельно взятой страны, в том числе и
России, имеет собственную историю.
Современный российский флаг в его нынешних цветах восходит к военно-морскому флагу, который впервые появился в 1660-х гг. В конце XVII в.
он стал общепринятым. Так, его поднимали на ботике Петр I в 1688 г., на
судах на Белом море в 1693 г., на корме кораблей Азовского флота в 1697–
1700 гг. В начале ХVIII в. этот военно-морской флаг описывали так: «Флаг Его
Царского Величества московского разделен натрое. Верхняя полоса белая,
средняя синяя, нижняя красная. На синей полосе золотой с царской короною
венчан двуглавый орел, имеющий в средней красное клеймо с серебряным
св. Георгием без змия». Причем в выборе цветов немаловажную роль сыграла
русская национальная традиция.
У русских с незапамятных времен белый цвет воспринимался как символ
свободы и величия, отсюда фольклорный «белый царь». Голубой считался
цветом Богоматери. Как полагают исследователи, голубые балдахины патриархов во время крестных ходов указывали на их причастность к служению
328
10.3. Символы и идеалы России
Богоматери. И наконец, третий из цветов объясняется пристрастием русских
к красному цвету. В этой связи обращает на себя внимание то, что царские
грамоты скреплялись печатью красного воска, под красным балдахином появлялись цари перед народом.
Постепенно бело-сине-красный флаг, переданный Петром I в 1705 г. торговому флоту, стал государственным. Позже в ХIХ в. белой, синей и красной
полосам придали значение единства Белой, Малой и Великой Руси соответственно. Причем собственно Россия, Великая Русь, получила в этом толковании красный цвет. Следует отметить, что в триколоре цвета неоднократно менялись. Все же в народном сознании утвердилось сочетание белого,
синего и красного цветов. Интересно, что они украшали ледяные горки на
масленицу и балаганы на ярмарках, они появлялись при праздновании юбилеев Петра I. Именно бело-сине-красные флаги поднимались при открытии
памятника Пушкину в 1880 г. в Москве, а также на Всероссийских художественно-промышленных выставках.
Показательно, что царь Александр III перед своей коронацией 27 мая
1883 г. дозволил украшать здания бело-сине-красным флагами. В тот день
было объявлено повеление царя «О флагах для украшения зданий в торжественных случаях», в котором указывалось: «Когда признается возможным
дозволить украшение зданий флагами, был употребляем исключительно
русский флаг, состоящий из трех полос, верхней – белого, средней – синего
и нижней – красного цветов».
В вопросе о сочетании цветов российского национального или государственного флага последняя точка была поставлена в 1896 г. Особое совещание при Министерстве юстиции накануне коронации Николая II определило,
что национальным, или государственным, будет «окончательно считаться
бело-сине-красный цвет, и никакой другой» [55].
Национальный бело-сине-красный флаг снова стал достоянием российского народа в 1989 г., когда он появился на несанкционированных митингах
и демонстрациях в Москве и ряде других городов. В рамках решения правительства РСФСР от 5 ноября 1990 г. о создании новой российской символики
21 августа 1991 г. Чрезвычайная комиссия Верховного совета РСФСР постановила «считать исторический флаг России – полотнище из равновеликих
горизонтальных белой, лазоревой и алой полос официальным Национальным флагом Российской Федерации». Вскоре он был поднят над Московским
Кремлем, а также перед зданием ООН в Нью-Йорке. 31 октября 1991 г. этот
флаг был утвержден Съездом народных депутатов. Указами Президента Российской Федерации от 11 декабря 1993 г. и 20 августа 1994 г. утверждено
Положение о Государственном флаге Российской Федерации. Оно содержит
описание и порядок использования Государственного флага. Установлен
праздник – День Государственного флага Российской Федерации, который
отмечается 22 августа.
Согласно Федеральному конституционному закону «О Государственном
флаге РФ» от 25 декабря 2000 г., Государственный флаг поднимается постоянно на зданиях, где располагаются высшие органы государственной власти:
Администрация Президента Российской Федерации, палаты Федерального
329
Глава 10. Идея исключительности России
Собрания, Правительство Российской Федерации, высшие судебные инстанции, Генеральная прокуратура и другие госорганы, на резиденциях полномочных представителей Президента Российской Федерации в федеральных
округах, на зданиях органов местного самоуправления, общественных объединений и др., а также на жилых домах в дни государственных праздников
Российской Федерации. Изображение Государственного флага наносится на
воздушные гражданские суда Российской Федерации, на космические аппараты, запускаемые Российской Федерацией и т.д.
Государственному флагу отдаются высшие государственные почести. Его
достоинство и неприкосновенность подлежат защите как внутри страны, так
и за ее пределами. Неуважение к нему и его осквернение в той или иной форме рассматриваются как оскорбление чести нации и государства. Государственный флаг символизирует всех россиян без различия социальных групп,
отдельных национальностей, классов, прослоек или партий, которые могут
иметь свои флаги.
Наряду с флагом страна отождествляется с ее гербом. Герб – это изобразительный опознавательный знак, составленный по определенным правилам
геральдики. Государственный герб является изобразительным различительным знаком, позволяющим определить владеющее им государство и отличить его от других стран.
Часто в качестве центрального элемента гербов выступают изображения
растений и деревьев (например, кедр у Ливана, кленовый лист у Канады), животные (лев у Великобритании), птицы (орел у США, Германии, России и т.д.).
В последних двух случаях напрашивается аналогия с положением дел в мире
животных и птиц: подобно тому как среди зверей царствовал лев, а среди
птиц – орел, в мире людей на вершине стоит король, император, царь.
Необходимо отметить, что двуглавый орел – один из древнейших символов власти, верховенства и мудрости. Орлы в таком качестве встречаются
уже в Древнем Египте. В VII в. до н.э. двуглавый орел символизировал объединение Мидийского царства с Ассирией. Изображения орла встречаются
на цилиндрических печатях Халдеи, датирующихся VII в. до н.э. В Средние
века золотой орел на красном поле стал одним из атрибутов Византийской
империи. В ХV в. черный орел на золотом фоне был гербом Священной Римской империи.
Центральное место занимает изображение орла и в государственном гербе России. По данным ряда исследований, в России стремление представлять
высшую власть над людьми приняло геральдическую форму в ХV в. В тот
период изображение византийского золотого орла на красном фоне было заимствовано Русью после женитьбы Великого Московского князя Ивана III на
племяннице последнего византийского императора Софии Палеолог.
С тех пор российский герб постоянно подвергался изменениям. В эпоху
Ивана Грозного на золотой булле (государственной печати) 1562 г. в центре
двуглавого орла появилось изображение Георгия Победоносца – одного из
древнейших символов княжеской власти на Руси. С воцарением династии
Романовых в 1625 г. впервые двуглавый орел стал изображаться под тремя
коронами. После вхождения Украины в состав Российского государства в
330
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]