Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Сравнительный анализ национальной идентичности США и России
.pdf
11.4. Место и роль России в мире в видении евразийцев
ляют арийско-славянская культура, тюркское кочевничество, православная
традиция: именно благодаря татаро-монгольскому игу «Россия обрела свою
геополитическую самостоятельность и сохранила свою духовную независимость от агрессивного романо-германского мира». Более того, «без татарщины не было бы России», утверждал он в статье «Степь и оседлость». [181.
с. 332].
Л. Гумилев, один из более поздних евразийцев, которого В. Ступишин не
без оснований назвал «блестящим путаником от науки», отождествлял Древнюю Русь с Золотой Ордой, а советскую государственность – с придуманным
им самим славяно-тюркским суперэтносом.
Не отбрасывая ряд интересных наблюдений, высказанных евразийцами,
нельзя не отметить, что их проекты содержали множество ошибочных положений, которые в современных условиях выглядят анахронизмами.
Представляя Россию – Евразию как возглавляемый Россией особый
культурный мир, авторы-евразийцы подчеркивали в манифесте, что она, т.е.
Россия – Евразия, «притязает еще и на то и верит в то, что ей в нашу эпоху принадлежит руководящая и первенствующая роль в ряду человеческих
культур» [66]. Такая вера может быть обоснована только религиозно, т.е. на
фундаменте православия – исключительность русской культуры, ее особая
миссия выводятся из православия.
Причем утверждалось, что православие – это «высшее, единственное по
своей полноте и непорочности исповедание христианства. Вне его все – или
язычество, или ересь, или раскол». Хотя ценность других христианских вероисповеданий полностью и не отрицалась, выдвигалось условие, что «существуя пока как русско-греческое и преимущественно греческое, православие хочет, чтобы весь мир сам из себя стал православным». В противном
случае приверженцам других вероисповеданий предрекались разложение
и гибель.
Своим эсхатологическим подходом евразийство в методологическом
плане мало чем отличалось от ведущих идейно-политических течений того
времени – фашизма и большевизма. Не случайно воззрения евразийцев в
ряде аспектов были близки позициям получившего в тот период определенную популярность национал-большевизма, синтезировавшего в себе некоторые важнейшие постулаты как фашизма, так и большевизма. Не случайно
и то, что большинство евразийцев позитивно восприняли действия большевиков по сохранению и укреплению территориального единства России. Они
были убеждены, что русская революция есть символ не только конца старой,
но и рождения новой России.
Так, Н.С. Трубецкой в 1922 г. допускал, что советскому правительству
и Коммунистическому Интернационалу удастся развернуть европейскую революцию, которая будет лишь вариантом российской экспансии, и видел неизбежным следствием такой экспансии взращивание и поддержку «благополучия образцовых» коммунистических государств Европы «потом и кровью
русского рабочего и крестьянина» [218, с. 299].
Более того, успех советского руководства в этом деле оценивали как победу «евразийской идеи», полагая, что коммунисты последовательно реали-
361
Глава 11. Русский взгляд на остальной мир
зуют вековые имперские устремления России. Один из лидеров евразийцев
Л. Карсавин настойчиво подчеркивал: «Коммунисты... бессознательные орудия и активные носители хитрого Духа Истории... и то, что они делают, нужно
и важно».
Следует отметить, что в большинстве своем русская эмигрантская интеллигенция приняла евразийские идеи довольно прохладно, если не сказать отрицательно. Среди особенно активных критиков евразийства были Н.А. Бердяев, И. Ильин, П.Н. Милюков, Ф.А. Степун, Г.П. Федотов.
Представляется вполне естественным, что в 1928 г. наметившийся ранее
раскол внутри движения завершился полным его размежеванием на парижскую и пражскую группы. Более того, к началу 1930-х гг. от евразийства отошел ряд самых решительных его приверженцов, включая основоположников и активных сторонников Н. Трубецкого, Г. Флоровского, П.М. Бицилли
и др. Показательна в этом плане позиция Флоровского, который в статье с
характерным названием «Соблазн евразийства» с горечью констатировал,
что «судьба евразийства – история духовной неудачи». По его словам, на поставленные жизнью вопросы евразийцы «ответили призрачным кружевом
соблазнительных грез. Грезы всегда соблазнительны и опасны, когда их выдают и принимают за явь. В евразийских грезах малая правда сочетается с
великим самообманом... Евразийство не удалось. Вместо пути проложен тупик. Он никуда не ведет» [235, с. 305–306].
И вот ставшие достоянием истории во многом утопические и в чем-то
дискредитировавшие себя идеи евразийства получили как бы второе рождение после распада СССР. Сам факт стремительного разрушения, казалось бы,
созданного на века громадного централизованного государства, в результате
которого единая территория многовековой империи оказалась разорванной
на множество фрагментов, причем не только по линиям государственных
границ, но и на этнонациональные, региональные, конфессиональные и иные
составляющие, с новой силой выдвинул споры и дискуссии о судьбах и перспективах России на первый план.
Среди самих авторов, уделяющих преимущественное внимание фактору
месторасположения государства, отнюдь не наблюдается единства. Часть из
них пытается строить геополитический анализ положения России в современном мире на путях органического сочетания территориально-географического аспекта с культурно-историческими, этнонациональными, конфессиональными и иными факторами.
В этом направлении особенно интересными представляются изыскания
Б.С. Ерасова, А.С. Панарина, Э.А. Позднякова, для которых характерна ориентация на дальнейшее развитие отдельных идей, выдвигавшихся в свое
время Н.Я. Данилевским и евразийцами, разумеется, с учетом современных
реалий.
Охотно и не особенно разборчиво идеи традиционной геополитики применительно к статусу и роли России в современном мире используются
представителями так называемого патриотического, или националистического направления. Из их рассуждений можно сделать вывод, что сам факт
обладания огромными территориями будто бы дает право тому или иному
362
11.4. Место и роль России в мире в видении евразийцев
государству доминировать над соседними регионами и странами. На основе
своеобразного симбиоза территориально-географических построений традиционных геополитиков с не всегда адекватно понятыми воззрениями российских евразийцев предпринимаются попытки выдвижения разного рода
псевдогеополитических построений. Здесь гипертрофированное внимание
уделяется территориально-пространственному фактору, густо замешанному
на географическом детерминизме.
Один автор, например, утверждал, что контроль над Евразией, этим последним оплотом традиционализма – это мистическое предназначение,
геополитический императив России. При этом склонность к сакрализации
географии и территориальному мистицизму зачастую идет рука об руку с
разного рода сверхполитизированными и идеологизированными выкладками великодержавного, конспирологического или иного характера. Зачастую
под маской классических геополитических построений скрываются вольные
фантазии на тему пространства, политики и истории. Предлагается, в сущности, неоимперская перспектива России.
Во множестве работ, которые вряд ли можно отнести к числу научных
и заслуживающих соответствующего внимания, эти идеологи от геополитики пытаются обосновать внешнеполитические позиции тех сил, которые выступают, по сути, за реванш, т.е. за восстановление либо СССР, либо границ
Российской империи до 1917 г., либо за какой-либо иной не менее экзотический сценарий.
Вслед за евразийцами эта группа авторов (которых условно можно назвать неоевразийцами) явно преувеличивает фактор самобытности и особого пути развития России, которая рассматривается как специфическая
цивилизация, противопоставляемая прежде всего Западу. Но редко когда
расшифровывается, что именно под этой цивилизацией понимается. Однако
многие мысли, заимствованные у евразийцев, уже в период своего появления
оказались эрзац-идеями, во многом изношенными.
Это касается, например, идеи соборности, согласно которой каждый отдельно взятый индивид, каждая группа, слой, класс рассматривается как неразрывная часть целого. Самоотречение и служение, доходящие до самопожертвования во имя общего дела, возводятся в ранг высшей добродетели,
якобы составляющей отличительную особенность России. «Россия, – писал
один автор, – это Собор земли, державы и церкви, т.е. единство духа, царства и гражданского общества». Утверждается, что ей будто бы изначально
присуще единство «верхов» и «низов», власти и народа, идеалов и интересов.
Однако непредвзятый анализ истории России не дает оснований, подтверждающих столь идиллическое ее видение. Тем более не соответствует оно нынешним реалиям.
В построениях неоевразийцев явно ощущается влияние известного тезиса С. Хантингтона, который, мягко говоря, нельзя назвать в должной мере
обоснованным. Но его притягательность состоит в том, что в нем некоторые
меж этнические и межклановые конфликты получают статус цивилизационных, а это позволяет использовать псевдоцивилизационную и вероисповедную риторику для достижения местнических и сепаратистских целей.
363
Глава 11. Русский взгляд на остальной мир
Установки, предполагающие однозначный выбор, сделанный Россией
в пользу Востока за счет Запада, несостоятельны по своей сути и ничего хорошего ни России, ни ее народам не сулят.
Разумеется, в этом контексте ущербными представляются и позиции тех
крайних западников, которые считают однозначной идентификацию России
с Западом и обосновывают необходимость геополитической интеграции с
Европой и США.
С позиций территориально-пространственного императива трактуют геополитику России и те авторы, которые сознают недостатки и даже
ущербность евразийских идей. Речь идет прежде всего о сторонниках
так называемой умеренно изоляционистской концепции, которую можно характеризовать как альтернативу традиционно имперским моделям
развития России. Так, В.Л. Цымбурский пытался обосновать концепцию
«остров-Россия», согласно которой Россия изображается в виде некоего
континентального острова, занимающего огромное пространство, простирающееся от романо-германского этноцивилизационного ареала на Западе
до Китая на Востоке.
При этом декларируется территориально-политическая самодостаточность России, поскольку, несмотря на отделение стран Прибалтики, Центральной Азии, Закавказья, Украины, Белоруссии и Молдавии, наша страна,
по его мнению, не утратила своих сущностных характеристик. Эта позиция
характеризуется признанием нынешних государственных границ как естественных и оптимальных для России. Сегодняшняя территория России примерно соответствует ее естественным географическим пределам, в которых
она находилась в допетровский период в XVII в.
Все беды России связаны со стремлением слиться с Европой или подчинить ее своему влиянию, а также с экспансией на юге и востоке по отношению к территориям, называемым автором проливами. Причем из числа
последних исключаются Урал и Сибирь, которые ко времени их завоевания
представляли собой «ничейное пространство», а присоединившись к России,
дополнили ее естественную геополитическую нишу.
При оценке позиций неоевразийцев следует исходить из того очевидного факта, что в поисках оригинальных путей социального и политического
переустройства России в качестве образца они склонны предлагать различные варианты проектов, выдвигавшихся евразийцами в 1920-х – 1930-х гг.,
которые были склонны чрезмерно преувеличивать фактор ее самобытности,
самоценности и особой миссии.
Вслед за славянофилами и евразийцами эта группа авторов явно преувеличивает фактор самобытности и особого пути развития России. Эти люди
противопоставляли – и противопоставляют – Россию остальному миру, во
всяком случае, европейскому человечеству, по лекалам известного мифа
рассматривали ее как «Третий Рим», который сделает невозможным появление «Четвертого Рима». При таком подходе антиномия «Россия – Запад» принимает вид вульгарных противопоставлений типа «хорошая Россия – плохой
Запад».
364
11.5. О так называемой желтой опасности
11.5. О так называемой желтой опасности
В общественно-политической мысли евразийство и неоевразийство имели своего антипода. Они – одна сторона медали, другой стороной которой
являлся комплекс установок, стереотипов и страхов определенной части
россиян, которые можно обозначить словом «азиатчина», вобравшим в себя
все негативные трактовки Востока в целом и отдельно взятых его народов в
частности.
Впрочем, в этом вопросе Россия, помимо своего собственного опыта общения как с покоренными народами, так и с народами сопредельных стран,
многое заимствовала из идейно-политического арсенала Запада.
На протяжении примерно последних двух столетий отношения стран
Азии с развитым миром носили как бы одномерный характер: бедные и отсталые азиатские народы смотрели в сторону Запада, особенно США, в поисках идей, моделей развития и руководства. Поэтому неудивительно, что
на Западе глубоко укоренилось убеждение, будто его миссия в Азии состоит
в том, чтобы учить, руководить, повелевать. В течение длительного периода
на Западе Азия рассматривалась как отрицательная сущность или, говоря
словами К. Огуры, как «символ деспотизма и повиновения, противостояния
европейским свободе и равенству», желтой угрозы, которая якобы набирает
силу с возрождением Японии [157].
Одной стороной такой подход проявлялся в знаменитой максиме, постулировавшей «бремя белого человека», миссию которого усматривали в вызволении народов Азии и Африки из предполагаемого царства невежества
к свету евро-американской цивилизации. Другой стороной он проявлялся в
различных теориях и концепциях полурасистского и откровенно расистского
толка, рассматривавших азиатского или восточного человека как более низшего по сравнению с европейским человеком существа. Они довольно подробно проанализированы в зарубежной и отечественной науке.
Здесь достаточно привести позицию отнюдь не разделявшего расистские
идеи французского исследователя Г. Лебона, который в конце XIX в., в частности, писал: «Можно легко сделать бакалавра или адвоката из негра или из
японца; но этим ему дают чисто внешний лоск, без всякого воздействия на
его психическую природу, из которой он не может извлекать никакой пользы... Этот негр или этот японец могут получать сколько угодно дипломов, но
никогда им не подняться до уровня обыкновенного европейца» [216, с. 32–
35]. Чтобы достичь этой цели, считал Лебон, понадобится как минимум тысяча лет.
К сожалению, подобная оценка не была чужда также некоторым другим
крупным представителям европейской, в том числе российской общественной мысли, отнюдь не замеченным в расизме и открытой неприязни к другим
народам. Но фактом остается то, что эти народы рассматривались как неспособные к высокому творчеству и нуждающиеся в опеке младшие братья
индоевропейских народов.
365
Глава 11. Русский взгляд на остальной мир
Предметом довольно острых дискуссий стал конфуцианско-буддийский
Восток. Известный путешественник и исследователь Азии Н.М. Пржевальский причислял китайцев к «полудиким народам» и отзывался о Китае как о
«стране, которая окаменела в своих преданиях» и «чужда всякому прогрессу»
[171, с. 473–524].
Особенно большой интерес в этом контексте представляет позиция
В.С. Соловьева, который считается универсалистом, приверженцем вселенскости и всечеловечности. Однако для него эти понятия как будто не распространялись на Восток. Учитывая, что он был мыслителем с довольно
широким кругозором, некоторые его оценки Востока, прежде всего конфуцианско-буддийского, не могут не вызвать недоумения и удивления. Анализируя эти оценки, которые не лишены расистского привкуса, создается впечатление, что их автор имел весьма смутное, обывательско-мифологическое
представление о народах и культурах данного цивилизационно-культурного
ареала.
Так, полемизируя с концепцией культурно-исторических типов Н. Данилевского, В. Соловьев писал: «Огромная Китайская империя... не одарила и, наверное, не одарит мир никакою высокою идеей и никаким великим
подвигом; она не внесла и не внесет никакого вековечного вклада в общее
достояние человеческого духа». Хотя при этом он признавал китайцев оригинальным и изобретательным народом. «Вообще, – утверждал Соловьев, –
китайская оригинальность обнаруживается более всего отрицательным или
дефективным образом. Как оригинальная китайская живопись отличается от
европейской отсутствием перспективы, так оригинальность китайского книгопечатания, сравнительно с европейским, выразилась лишь в отсутствии
подвижного шрифта. Впрочем, и это несовершенное книгопечатание было,
пожалуй, излишним, так как кроме загадочных метафизических изречений
Лао Тзе, вероятно, навеянных извне индийскою теософией, китайский ум не
произвел ничего достаточного быть увековеченным. Та “громадная литература”, о которой говорит Данилевский, громадна лишь в количественном отношении» [192, с. 353–354].
Главный недостаток китайцев Соловьев усматривал в том, что «разобщает этот народ с прочим человечеством, что делает его жизненный строй исключительным и в этой исключительности ложным». «Абсолютная пустота
или безразличие, как умозрительный принцип, и отрицание жизни, знания
и прогресса, как необходимый практический вывод, – утверждал он, – вот
сущность китаизма, возведенного в исключительную и последовательную
систему» [193, с. 677]. Из этого делается вывод о враждебности Китая христианской Европе, «истинному христианскому прогрессу».
Одним из симптомов распространения таких умонастроений стал формировавшийся в тот период миф о «желтой опасности», будто грозящей Западу с Востока. Появившись в США в 1870-х гг. [296, р. 269], этот миф постепенно получил распространение и в Европе. Одновременно появилась идея и
о «черной опасности» [373, р. 257–273].
Одним из тех, кто поддерживал такой миф, был кайзер Германии Вильгельм II, который после победы Японии над Китаем в 1895 г. велел выполнить
366
11.5. О так называемой желтой опасности
и распространить карикатурный рисунок, представлявший «силы Европы,
символизируемые ее гениями, призванными архангелом Михаилом соединиться, чтобы противостоять буддизму, язычеству и варварству ради защиты
Креста» [289, р. 296]. «На обрывистой скале, окруженной символами христианства, – утверждал Кайзер, – видны аллегорические фигуры, олицетворяющие собою различные государства Европы. На первом плане Германия,
с обнаженной шпагой в руке, пристально всматривается в грозовые тучи,
надвигающиеся на горизонте. Непосредственно за ней Россия… на заднем
плане Австрия и Италия пытаются убедить Англию, которая, кажется, мало
расположена участвовать в общем деле. <…> Вокруг этой скалы обширная
равнина, на которой нарисованы церкви различных культов… Широкая река
отделяет эту равнину от территории, где движутся азиатские орды при кровавом зареве сжигаемых городов. <…> В глубине в виде варварского апофеоза виден трон Будды, поддерживаемый китайскими драконами, которые
изрыгают огонь и символизируют разрушение, угрожающее европейской
цивилизации» [153].
В переписке с Николаем II он подстрекал русского царя, рассуждая: «Великая задача, которая встанет в будущем перед Россией, – поддержать процесс цивилизации на азиатском континенте и защитить Европу от наступления желтой расы» [289, р. 9].
Вполне возможно, что в этих и подобных им рассуждениях подспудно
присутствовало осознание тех тектонических сдвигов, которые постепенно
накапливались в глубинных пластах жизнеустройства и сознании западного
человечества. Возможно и то, что В.С. Соловьев интуитивно почувствовал,
что «всемирная история переносит центр своей тяжести на Дальний Восток».
В последние годы своей жизни он как бы пребывал в предчувствии мировой
катастрофы, наступления Армагеддона. Такая позиция особенно отчетливо выразилась в его работах последних лет жизни: поэме «Панмонголизм»,
«Антихрист», «Китай и Европа», «Враг с Востока», «По поводу последних событий», «Три разговора». В них красной нитью проходит мысль о неизбежности столкновения Запада с народами Востока, прежде всего с Китаем, что
рассматривается как преддверие Апокалипсиса. Еще в «Оправдании добра»
Соловьев предсказывал разрушительную войну Азии против Европы. Но уже
вскоре он начинает чувствовать нечто более пугающее, а именно, «дыхание
антихриста», якобы исходящее с Азии. В «Трех разговорах» утверждается, что
узнав «о существовании на Западе панэллинизма, пангерманизма, панславизма, панисламизма», японцы провозглашает панмонголизм, захватывают Пекин и Корею и вместе с китайцами завоевывают Европу.
В историософской концепции Соловьева панмонголизм воплощает в себе
идею опасности с Востока, которая подается как историческое возмездие
Европе, исчерпавшей потенции своего развития. Как не без оснований отмечал П. Кузнецов, «мистический страх Соловьева перед “панмонголизмом”,
“буддизмом” и “туранством” постепенно нарастал и в конце жизни вылился в
апокалиптические предчувствия» [117].
Показательно, что оценки, даваемые Соловьевым, усиливались высказывавшимися некоторыми представителями общественно-политической мыс-
367
Глава 11. Русский взгляд на остальной мир
ли суждениями относительно надвигающейся с Востока «желтой опасности».
В конце XIX в. В.П. Васильев в статье «Продвижение Китая», обосновывая
мысль о возможности «нового монгольского нашествия», предупреждал, что
со временем Китай «может стать угрозой и России, и Америке, и Индии, и Западной Европе... и в конечном счете разрушит весь мир, который затем будет
заселен исключительно китайцами».
В духе Соловьева рассуждал Д.С. Мережковский. Так, в «Грядущем Хаме»
он характеризовал «Срединное царство» как «царство вечной середины, вечной посредственности, абсолютного мещанства». Самым непостижимым
образом отождествляя даосизм и конфуцианство с европейским позитивизмом, он писал: «Духовная основа Китая, учение Лао-Цзы и Конфуция – совершенный позитивизм, религия без Бога, религия земная, безнебесная».
На основе подобных доводов Мережковский пришел к выводу, что Китай
представляет главную угрозу Европе, России, более того, всему миру. При
этом он сетовал на то, что Россия и Запад будто пронизаны китайским началом. «Лица у нас еще белые; но под белою кожей уже течет не прежняя густая,
алая, арийская, а все более жидкая, “желтая” кровь, похожая на монгольскую
сукровицу, разрез наших глаз прямой, но взор начинает косить, суживаться».
«Вот где главная “желтая опасность”, – не извне, а внутри», – предостерегал
Мережковский своих современников [143, с. 8, 10–11].
Уже после октябрьской революции 1917 г. Н. Бердяев в том же духе
и с горечью писал: «На пепелище старой христианской Европы, истощенной, потрясенной до самых оснований собственными варварскими хаотическими стихиями, пожелает занять господствующее положение иная, чужая
нам раса, с иной верой, с чуждой нам цивилизацией. <...> Реально победить
может лишь крайний Восток, Япония и Китай, раса, не истощившая себя,
да еще крайний Запад, Америка. После ослабления и разложения Европы и
России воцарится китаизм и американизм, две силы, которые могут найти
точки сближения между собой. Тогда осуществится китайско-американское
царство равенства, в котором невозможны уже будут никакие восхождения
и подъемы» [20, с. 5].
Победа Японии в русско-японской войне 1904–1905 гг. служила подтверждением обоснованности подобных страхов. Она действительно показала, что на Дальнем Востоке на мировую авансцену вышла новая военнополитическая держава, способная выступать в качестве реального субъекта
международных отношений и на равных соперничать с традиционными военно-политическими державами Запада. Эта война, закончившаяся победой
«цветного народа» над «белым» христианским народом, оставила глубокий
след в умах западных людей как предвестие вступления человечества в новый век не только в его календарном, но и в качественно новом геополитическом измерении.
Как отмечал французский исследователь в области истории национализма в России М. Ларюэль, это событие «пугало как начало отступления
Запада». По его мнению, оно «привело к воскрешению древних страхов и
воспоминаний о господстве монголов. Россия, как и Запад, испытала это отрицательное очарование Китаем и Японией и оказалась полностью на сторо-
368
11.5. О так называемой желтой опасности
не европейского подхода к азиатскому миру» [424]. Известный русский публицист начала ХХ в. С.Ф. Шарапов, выступая против расовых высказываний
ряда авторов, тем не менее оценивал русско-японскую войну как проявление
сознания «арийской расы, столкнувшейся с первым актом пробуждения желтого Востока» [252, с. 8].
В начале 1910 г. в «Военном сборнике» появилась статья известного специалиста по Дальнему Востоку Л. Болховитинова «Желтый вопрос на русском Дальнем Востоке», в которой на основании факта быстрых темпов миграции в Приморье и Восточную Сибирь жителей соседних стран, в первую
очередь китайцев, утверждалось: «Этот быстрый рост желтой миграции,
которой не предвидится ни конца, ни краю, и есть “мирное завоевание нас”
соседями… Можно спорить о серьезности замечаемого в настоящее время
пробуждения Китая, но относительно стихийной мощи китайских масс, их
жизнеспособности, промышленной и торговой конкуренции установилось
вполне определенное мнение, что эти качества китайцев более грозны, чем
их армия и флот» [45].
Развивая эту мысль, в докладе, произнесенном перед членами императорской фамилии в 1912 г., известный предприниматель и общественный деятель Дальнего Востока С. Меркулов назвал Дальний Восток «экономически
уже отваливающимся краем», естественно, к Китаю.
Следует отметить, что подобные вышеназванным идеи в XIX и XX вв. были
подвергнуты исчерпывающей критике, доказаны их произвольный характер
и несостоятельность особенно в свете нацистского опыта. Тем не менее отдельные элементы этих идей, так сказать, в «гуманизированных» вариациях
никогда полностью не исчезали. Порой Восток продолжает восприниматься в киплинговском духе: «Восток есть Восток. Запад есть Запад. Этим двум
близнецам никогда не сойтись». В таком понимании Восток предстает как
нечто абстрактное, монолитное, объединяющее всю небелую, а отчасти и белую Ойкумену. Разумеется, наиболее отчаянные западники (впрочем, и у нас)
относят и Россию к этому «небелому» Востоку.
Проанализировав данный комплекс идей, П. Кузнецов пришел к неутешительному для Востока выводу: «Так, десятилетие за десятилетием в сознании отечественной интеллигенции складывалась своеобразная “мифология
Востока”, в которой все богатство восточных религий и культур сливалось в
некое единое недифференцированное “азиатское чудовище”, порождавшее
на российских просторах определенную востокофобию. В этой “мифологии”
можно выделить по крайней мере четыре грани. Во-первых, традиционный
образ Азии как грозного хаоса, панмонголизма, татарской орды, несущей
смерть и разрушение. Во-вторых, образ Востока, умещающийся в формулу
“китайская государственность и буддийская религия”, которая включает в
себя восточный деспотизм, этатизм, созерцательность, пассивность, неподвижность, мироотрицание, квиетизм и т.д. Третий образ, часто сливающийся
со вторым, – Восток как тотальная энтропия, как вечная угроза динамике
мировой истории, “срединный мир”, “царство абсолютного мещанства” в
противоположность динамичной и хотя бы в прошлом одухотворенной Европе… Последняя, четвертая, грань – Восток как “царство архаики”, “седой
369
Глава 11. Русский взгляд на остальной мир
древности”, традиции, что для просвещенческого сознания, в плену которого
долгое время находилась образованная Россия, тождественно царству “варварства”, “дикости”, “косности” и т.п.». [117]
История всего последнего столетия убедительно показывает, что несмотря на наличие порой довольно значительных китайских диаспор в таких, например, странах, как Австралия, Филиппины, Индонезия, даже Сингапур и
другие, ни одна из них не превратилась в нечто подобное «Нью-Чайна». То же
самое можно сказать о российском Дальнем Востоке.
Своеобразной оборотной стороной той медали, лицевую сторону которой составляли вышеприведенные негативные оценки, стали идеи основателей и представителей движения «Желтороссия». Его зачинатели Г. Брунхофер
и князь Э.Э. Ухтомский пытались обосновать идею органической близости
России Китаю и Индии и возможности их симбиоза.
Утверждая, что он не придавал значения идеям В.С. Соловьева о панмонголизме, Э.Э. Ухтомский, человек близкий к высшим кругам государства (например, он был другом С.Ю. Витте), в частности, писал: «Для меня нет и не
было панмонголизма, “Азии для азиатов”, Японии, действительно способной
направить пробуждающийся Восток против Европы» [227, с. 7].
Будучи обеспокоен ростом активности Японии в Азии и возникновением
идеи паназиатизма, он пришел к выводу, что «расовая война между Востоком и Западом… грозит стать признаком XX века» [225, с. 25]. При этом он
избегал выбора между союзом с Китаем или союзом с Японией, однако был
убежден в том, что Россия облечена миссией защитить Китай и Корею от
японского вмешательства. Одновременно он выступал за заключение союза
с Японией. «Азиатские народы, которые не будут разбужены нами, – писал
Ухтомский, – станут для России опасностью еще большей, чем враги с Запада» [226, с. 85].
Размышляя о Китае в исторических и культурных, а о Японии – в расовых
терминах, Ухтомский верил в существование желтой расы, которую определял при помощи таких понятий, как крепость духа, упорство, воинственное
высокомерие и т.д. «Для Всероссийской державы, – писал он, – нет другого
исхода: или стать тем, чем она от века призвана быть (мировой силой, сочетающей Запад с Востоком), или бесславно пойти на пути падения, потому что
Европа сама по себе нас, в конце концов, подавит внешним превосходством
своим, а не нами пробужденные азиатские народы будут еще опаснее, чем
западные иноплеменники» [159, с. 103]. При этом оценивая Азию «великих
цивилизаций» в позитивном духе, он призывал приложить усилия по пробуждению азиатских народов.
В наиболее завершенной форме эти подходы были разработаны и сформулированы И.С. Левитовым, писателем и этнографом Сибири, придерживавшимся консервативных взглядов. Он вынашивал идею Желтороссии
раньше, сформулировал само понятие по аналогии с «белой Россией» и
«малой Россией» после поражения в войне с Японией. «Под Желтороссией,
– писал Левитов, – я понимаю пространство, в котором русский элемент
смешивается с желтой расой, особенно то, которое простирается от Байкала
к Тихому океану. Это пространство как бы изолировано от России и имеет
370
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]