Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Сравнительный анализ национальной идентичности США и России
.pdf
9.3. Символы и идеалы американской государственности
Как писал Дж. Меллон, «в лице Линкольна и в его биографии каждый
американец видит частицу общего труда Америки... ибо Линкольн остается
непревзойденным примером идеального характера, каким он представлялся
американцам и который они всегда стремились выработать» [5, р. 212].
Не менее проникновенные слова о Линкольне написал известный поэт и
автор монументального труда о великом американце К. Сэндберг: «Есть человек, – утверждал он, – в чьих словах, будь они сказаны или написаны, Запад с его обширными просторами и Восток со многими народами предстают
как единое целое. И не случайно вокруг имени и личности Авраама Линкольна возник легендарный ореол, подобно тому, как ранее такой же ореол возник вокруг личности Джорджа Вашингтона. В Линкольне народ Соединенных
Штатов смог, наконец, увидеть себя – каждого в отдельности и всех вместе»
[128, с. 329].
Авраам Линкольн, шестнадцатый президент США, ассоциируется с сохранением единства страны от раскола во время Гражданской войны между Севером и Югом. Как представляется, на второй президентский срок в
1864 г. он был избран скорее не как кандидат республиканской партии, а как
кандидат, стоящий на страже союза, сохранения единства союза. За все время пребывания в Белом доме он настойчиво подчеркивал, что Соединенные
Штаты представляют собой сугубо федеральное сообщество, что для этого
сообщества штаты так же важны, как и центральное правительство и что он
борется не для достижения господства Севера над Югом и не для централизации государства за счет штатов.
Не в меньшей мере имя Линкольна ассоциируется с ликвидацией рабства.
Его Геттисбергская речь, в которой было провозглашено решение об освобождении рабов, часто упоминается наряду с Декларацией независимости,
Биллем о правах и другими выдающимися документами американской истории.
Притягательность личности Линкольна в глазах простых людей во многом объяснялась также тем, что несмотря на занимаемый им высший государственный пост, он был кладезем множества шуток и анекдотов, ставших
весьма популярными в народе. Показательно, что среди дешевых книжек,
опубликованных при втором сроке президентства Линкольна, одна книга
была озаглавлена «Старина Эйб шутит», а другая – «Новые шутки старика
Эйба, услышанные из его уст» [128, с. 336].
В глазах американцев Вашингтон – отец нации, воплощение ее независимости, суверенитета и единства; Джефферсон – символ свободы и демократии; Франклин – носитель здравого смысла, изобретательности, житейской мудрости, трудолюбия; Патрик Генри – неистовый борец за свободу;
Линкольн – спаситель единства союза и демократии, освободитель негров от
рабства, само воплощение американской простоты.
Облик Соединенных Штатов трудно себе представить без оборотистых
и предприимчивых, а порой не брезгующих средствами для достижения цели
бизнесменов, дельцов, миллионеров. Зачастую именно их таланту и стараниям приписываются достижения Америки в материальной сфере, они есть
живое воплощение американской мечты и доказательство наличия в США
311
Глава 9. Идея американской исключительности
неограниченных возможностей. Это Рокфеллеры, Морганы, Ханты и многие
другие семейства или одиночки, которые действительно придали Америке
присущий ей колорит и наложили своей отпечаток на национальное самосознание.
Есть среди них своеобразные «постоянные величины» вроде Рокфеллеров, которые начиная с конца XIX в. занимают прочные позиции в экономической и политической жизни страны. Вместе с тем каждое поколение выдвигает на экономический Олимп своих представителей. В наши дни речь
идет, например, о современных прямо-таки легендарных бизнесменах, как
М.К. Эш (косметика), Дж. О’Нил (системы спутников), Ф. Пердью (империя
по производству кур), легенда компьютерного бизнеса Б. Гейтс, «великий инвестор» У. Баффет и др. Типичным представителем нынешнего поколения,
стремительно прорвавшимся на экономический небосклон, можно считать
Ли Якокку – новую американскую легенду, решительного бизнесмена, который буквально спас гигантскую автомобильную корпорацию «Крайслер»,
оказавшуюся на грани банкротства.
Разумеется, облик Америки трудно представить себе без «Дженерал моторс», «Дженерал электрик», «Дженерал дайнемикс», IBM, радиотелевизионных корпораций Си-би-эс, Эн-би-си, Эй-би-си и других экономических гигантов, сопоставимых по своему размаху разве что с самыми грандиозными
небоскребами – этими американскими пирамидами XX в.
В то же время символом американской нации является также Гарлем –
всемирно известный бедный негритянский городской район Нью-Йорка.
Раньше этот район был населен только белыми и в некотором роде являлся
символом американской мечты. С начала XX в. его стали заселять негры.
В период так называемого гарлемского возрождения в 1920-х гг. там создавали свои произведения талантливые американские писатели, музыканты, актеры и художники, такие как К. Маккей, Д. Эллингтон, Л. Армстронг,
М.У. Фуллер, А. Даглас, П. Хейден и др. Они заявили о себе как талантливая
группа творческой интеллигенции, выразившей в своем искусстве американский негритянский опыт.
Вместе с тем Гарлем в наши дни представляет собой воплощение многих
проблем чернокожего населения: от бедности и преступности до сохраняющихся у значительной части белых расовых предрассудков.
312
Глава 10
Идея исключительности России
Для правильного понимания поставленной в данной работе проблемы
необходимо в самой краткой форме рассмотреть вопрос о том, как сами
граждане России видят и оценивают ее роль и место в сообществе народов.
Идейные споры и дискуссии по этим и комплексу связанных с ними проблем
с самого начала стимулировались поисками магистральных направлений
развития России, попытками определить идентичность и «судьбу России»,
содержание и сущность русской идеи, место, роль и статус российского государства в мировой истории и мировом сообществе. В центре споров и дискуссий по данному кругу проблем неизменно стоял вопрос об отношениях
России с остальным миром.
10.1. Русская/российская идея
Казалось бы, тема русской идеи вдоль и поперек исследована в отечественной гуманитаристике. Все же, несмотря на обширную литературу по
данному вопросу, было бы преждевременно и не совсем корректно говорить
об общепринятом сколько-нибудь четко очерченном понимании ее смысла и предназначения. Как отмечала О.Д. Волкогонова, «русская идея похожа на ускользающую от человека линию горизонта или на представление о
счастье… Различные версии русской идеи дают некую вневременную, внеисторическую идеальную модель России вообще, ее идеальный образ как
«стихии, чуждой Западу» (Ф. Тютчев), антиевропейскую и антилиберальную
утопию. Вместе с тем признание того, что русская идея – это устойчивый
миф в национальном сознании, отнюдь не отрицает ее значения в определенные моменты истории» [46].
Что имел в виду, например, Н. Бердяев, когда характеризовал русскую
идею как нечто, «замысленное Творцом о России»?
Ряд важных аргументов сторонников этой идеи были построены на идеализации прошлого, чрезмерном преувеличении своеобразия и самобыт-
Глава 10. Идея исключительности России
ности России, в рамках которых перестают быть уместными общие закономерности функционирования и развития, характерные для всего мирового
сообщества.
У многих авторов зачастую прослеживается тенденция рассматривать
ее как феномен, который можно и нужно определить путем противопоставления духовно ориентированной России бездуховному, материалистически
ориентированному, погрязшему в рационализме Западу. У некоторых авторов Россия предстает как антипод Запада, как не-Запад, «не-мы», «другой».
Эту позицию особенно настойчиво отстаивали славянофилы, евразийцы, а в
наши дни – неоевразийцы.
Обращает на себя внимание появление множества идей, концепций, проектов, программ переустройства общества – от авторитарно-монархических
до радикально-анархистских, от коммунистическо-тоталитарных до национал-державных, – каждая из которых претендует на статус единственно
пригодной в качестве государственной идеологии. При этом со всех сторон
раздаются сетования на отсутствие у нас сколько-нибудь четко сформулированной идеологии российской государственности. Зачастую именно в этом
усматривают главную дилемму демократических преобразований страны.
Один автор, например, утверждает, что «консолидация власти не может происходить в условиях, когда в России не сформулирована новая интегративная государственная идея» [150].
Однако при оценке подобных предложений решения стоящих перед Россией проблем нельзя забывать, что у нас в стране разного рода «измы» и
идеолого-политические утопии всякий раз служили обоснованию программ
тотального переустройства всего общественного организма сверху донизу
или очередного большого эксперимента. Одной из таких попыток был грандиозный по своим масштабам и последствиям эксперимент, предпринятый
большевиками. Чем этот эксперимент обернулся, мы знаем. Что касается
ряда других идей, вроде соборности, евразийства, национал-большевизма и
других, то они уже в период их появления оказались изношенными, эрзацидеями.
Мы еще не преодолели идиосинкразию в отношении любых тотальных
идеологий. Учитывая нынешнее состояние умов в России, было бы в высшей
степени неблагоразумно полагать, что мы полностью застрахованы от повторения в тех или иных формах подобного развития событий.
Грандиозность переживаемых нами процессов резко контрастирует с незначительностью калибра основной части политических лидеров страны,
узостью кругозора и вопиющим дилетантизмом и непрофессионализмом
той многочисленной рати работников умственного труда, которые сами себя
провозгласили цветом нации, интеллектуальной элитой, лидерами общественного мнения и т.д.
Тем не менее, оценивая место и значение русской идеи, нельзя согласиться с некоторыми исследователями, например с О.Д. Волкогоновой, которая
утверждала, что «само существование русской идеи в наше время является
симптомом болезни, знаком российской слабости. То, что в первой половине
XIX в. было здоровой реакцией на агрессивный европоцентризм во времена
314
10.1. Русская/российская идея
раннего славянофильства Ю. Самарина и А. Хомякова, стало болезненным
чувством национального “комплекса неполноценности”» [46].
Тем более нельзя согласиться с авторами вроде А. Янова, Д.В. Драгунского и других, которые вкладывают в русскую идею исключительно зловещий смысл. Так, в своем выступлении на конференции «Русская идея и новая
российская государственность», организованной фондом Горбачева в 1992 г.,
Драгунский заявлял: «Когда говорят о русской идее, у меня по коже пробегает легкий мороз. Потому что на самом деле это просто идея русской империи, не более того и не менее» [156]. Пользовавшийся в период перестройки
и в 1990-х гг. прошлого века некоторой популярностью среди российской
интеллигенции русский эмигрант в США А. Янов определял русскую идею
как «идеологию имперского национализма», ориентированную непримиримо антизападнически, как «опасную утопию», проявление русского шовинизма и фашизма [176].
Такая постановка вопроса вызывает недоумение в силу того, что любая
нация, доказавшая свою пригодность к истории, настоящему и будущему,
имеет собственную национальную идею, во всяком случае собственный идеал, на основе которого она существует и действует в сообществе других наций и народов.
В течение всей истории человечества идеи исключительности и мессианского предназначения были присущи многим народам. К примеру, американское мессианство отнюдь не уступает русскому. Причем подобные идеи
приходят на ум прежде всего сильным, восходящим нациям или народам и
чаще всего в переходные периоды подъема, как это было с идеей «Москва –
Третий Рим» и американской идеей, а в наши дни – с азиатской идеей.
Если принять постановку вопроса, предлагаемую противниками русской идеи, то выходит, что американцы, для которых с самого начала американская идея служила своего рода путеводной звездой в стремительном
восхождении от слабо населенных 13 североамериканских колоний Великобритании до статуса великой мировой империи, была больной нацией. То
же следовало бы говорить о европейцах, которые разработали собственную
европейскую идею. В наши дни не слабые, а стремительно восходящие и набирающие мощь и влияние азиатские народы прилагают заметные усилия
по разработке новой азиатской идеи, и было бы наивно полагать, что они
страдают комплексом неполноценности.
Главное здесь состоит в том, чтобы не путать единую государственную
идеологию с национальной идеей, понимаемой как комплекс базовых ценностей, идеалов, символов, миссии национального государства. История
многих стран и народов показывает, что «великие» национальные идеи, как
правило, появлялись на изломах истории, в эпохи кризисов. Верно и то, что
разного рода мифы о собственной «богоизбранности» и особой исторической «миссии» рождались у различных народов также в периоды национального унижения как своеобразная психологическая компенсация.
В условиях прогрессирующей эрозии несущих конструкций общественно-политической системы, разрушения социальных связей, упадка культуры,
которые характерны для кризисных периодов, наблюдается оживление по-
315
Глава 10. Идея исключительности России
пыток мифотворчества, идеализации далекого прошлого, вызывания духов
предков, представляемых в героическом ореоле, которые в совокупности
кристаллизовались в слогане вроде: «Россия, которую мы потеряли». Поэтому можно предположить, что и в России это болезненная интеллектуальная
реакция на распад «великой державы», на утрату национальной традиции, ее
разрыв и т.д.
В то же время нельзя отрицать тот факт, что разного рода проекты русской идеи приобрели более осязаемые очертания, возрастающую убедительность и соотнесенность с реалиями современного мира в первое десятилетие XXI в., т.е. в период, когда Россия, по сути, преодолела комплекс
побежденной страны и восстановила статус великой державы, способной
решительно отстаивать свои жизненно важные национальные интересы на
мировой арене.
Как будет показано ниже, само понятие «русская идея» возникло в XIX в.
в русле тенденций и процессов развития как Европы в целом, так и России в
особенности. Однако в рассматриваемом в данной работе контексте важнейшие ее составляющие восходят своими корнями к древней и средневековой
истории Руси/России.
Интегральной составляющей русской идеи является русский мессианизм.
По приверженности мессианизму многие авторы ставят чуть ли не знак равенства между русским и еврейским народами. По их мнению, эти два народа
при всем различии их исторических судеб с точки зрения эсхатологического
мессианизма имеют нечто общее.
Как известно, сам термин «мессианизм» происходит от древнееврейского
слова «машиах», что означает помазанник, спаситель и подразумевает божественного посланника – мессию в лице предполагаемого избранного народа или конкретного лица, призванного спасти мир. Мессианизм как таковой
имеет длительную историю, и был присущ многим народам.
Мессианизм связан с милленаризмом, с ожиданием тысячелетнего царства. С ним связано ожидание, обращенное к грядущему, не только понимание смысла истории, но и самое образование категории исторического. Как
отмечал Н. Бердяев, «история создается ожиданием, что в грядущем будет
великое явление, которое и будет явлением Смысла в жизни народов. Это и
есть ожидание явления Мессии или мессианского царства. Движение истории есть движение к этому мессианскому явлению, которое принесет с собой
освобождение от рабства и страдания, принесет благо… Мессианский динамический миф обращен к грядущему. Ему противополагаются мифы языческие, обращенные не к грядущему, но к прошлому» [21, с. 341].
Русская идея и русский мессианизм с самого начала теснейшим образом
были связаны с православной верой. По-видимому, начатки русской идеи,
особенно идея об особом месте России в мире и ее миссии, восходят к церковным мыслителям от Илариона и Нестора до иеромонаха Филофея. При
всех различиях их объединяла вера в богоизбранность русского народа, которая, как считается, нашла свое выражение «в представлениях о Руси как
народе Святой Софии и Киеве как Третьем Иерусалиме (Иларион, Нестор), в
идее “Святой Руси”… теории “Москва – Третий Рим” Филофея» [414].
316
10.1. Русская/российская идея
В ней весьма трудно, если не невозможно обнаружить эмпирическое начало. Как сказал бы Н. Бердяев, она заключает в себе то, что содержится в
замысле Божьем о России. По словам В. Соловьева, русская идея «есть не
то, что она сама думает о себе во времени, но то, что Бог думает о ней в вечности» [198, с. 220].
Следует отметить, что идея богоизбранности русского народа первоначально использовалось для причисления Руси к православному миру. Русь,
порвавшая с язычеством, объявлялась «избранной страной», наряду с другими христианскими странами.
Тем не менее родоначальник русского мессианизма, митрополит Иларион в своем «Слове о Законе и Благодати», воздавая хвалу князю Владимиру
за крещение им русской земли, подчеркивал, что с этих пор именно Русь становится хранителем Христовой истины и благодати.
Особенность мессианизма состоит в том, что идея избранности неотделима от стремления учить другие народы, как им жить, навязывать им свои
ценности и представления о жизни. В качестве архетипической черты «русской души» многие русские мыслители указывали на стремление дойти «до
корня», отыскать «настоящую правду», воспринимаемую как некий абсолют,
при этом жертвуя всеми так называемыми вторичными истинами, считающимися относительными.
Сознание русского народа по меньшей мере с XV в. пронизывают мечты о месте и исторической миссии России в мире, желание чему-то научить
других, указать путь или даже спасти мир. Именно в этом русле следует рассматривать так называемый русский мессианизм, смыслом которого является осуществление великой идеи, созвучной народным представлениям о
«Святой Руси», а также сути идеи «Москва – Третий Рим».
Русский мессианизм представляет собой комплекс идей о предназначении России в мировых судьбах. Первоначально он сложился в рамках
традиционного православного мировоззрения и в дальнейшем в процессе
исторического развития русской культуры отпочковался в разные религиозно-философские, культурно-исторические и социально-политические
версии. Ряд его разновидностей возник после Флорентийской унии 1439 г. и
падения Константинополя в 1453 г.
Обобщенное выражение такого рода мыслей и настроений принадлежит
старцу Псковского Елизарьевского монастыря Филофею. Согласно Филофею, все, происходящее в жизни людей и народов, определяется и совершается по Промыслу Божию – источнику правды на земле. «Действием Промысла Божия и согласно с пророческими книгами пал Старый латинской
Рим вследствие уклонения в ереси; за ним пал и Новый Рим, т.е. Константинополь, вследствие измены православию на Флорентийском соборе и принятия латинства. Поэтому константинопольский храм Софии был попран и
сделался достоянием иноверцев. Остается невредимою только славная соборная церковь Успения Божией Матери в Кремле богоспасаемого града Москвы – третьего Рима. Эта общерусская святыня сияет своим благолепием
во всей вселенной ярче солнца. Третий Рим есть последний в историческом
бытии человечества; четвертому Риму не бывать. Ибо в последовательном
317
Глава 10. Идея исключительности России
ходе исторической жизни народов все православные христианские царства
пали и слились в одно царство Русское, вследствие чего русский царь является единственным христианским царем во всем поднебесье. Царство русское
есть последнее мировое царство, за которым наступит вечное царство Христа» [135, с. 523–524].
Интерес представляет тот факт, что подобную филофеевской идею высказал прибывший в Москву из Константинополя патриарх Иеремия, который в 1589 г. посвятил московского митрополита Иова в сан московского патриарха. Об этом свидетельствуют его слова, обращенные к царю: «Воистину
в тебе Дух Святой пребывает, и от Бога такая мысль внушена тебе; ветхий
Рим пал от ересей, вторым Римом – Константинополем завладели агарянские внуки, безбожные турки, твое же великое российское царство, третий
Рим, всех превзошло благочестием; ты один во всей вселенной именуешься
христианским царем» [106, с. 388].
Мессианские идеи Святой Руси и Москвы – Третьего Рима, родившиеся
в XVI в., оказали более или менее существенное влияние на формирование
русского национального самосознания и национальной идентичности. Во
второй половине XVI – середине XVII в. формула «Москва – Третий Рим» вошла в состав государственных актов, т.е. в официальное мировоззрение [54,
с. 92].
В XIX в. традиционные представления о месте и роли России в мировой
истории вышли далеко за рамки традиционного православного мессианизма
и в различных формах распространились среди образованных слоев населения. Этот век смело можно назвать веком национальных идей и национальных движений, веком поисков национальной идентичности. Именно в XIX в.
зародился национализм в современном понимании этого слова, определявший судьбы многих стран, государств и народов. Тогда национализм ассоциировался с эмансипацией и прогрессом.
В этом русле формировались основополагающие ценности, принципы
и установки русской идеи. Многие ключевые составляющие русской идеи,
основы которой заложены в XIX в. первым поколением славянофилов, были
сформулированы И. Киреевским, А. Хомяковым, К. Аксаковым и другими, а
за ними Н. Данилевским и его последователями как в прямой полемике с западниками, так и в творческом диалоге с ними.
«История русского народа, – писал К. Аксаков, – есть единственная во
всем мире история народа христианского не только по исповеданию, но по
жизни своей, по крайней мере по стремлению своей жизни… Назначение
России было, казалось, явить на земле народ христианский по своему верованию, по стремлению, по духу своей жизни и, сколько то возможно, по своим действиям» [3, с. 27–28]. В то же время К. Аксакову была чужда националистическая ограниченность. В своей статье «О русском воззрении» он писал:
«Дело человечества совершается народностями, которые не только оттого не
исчезают и не теряются, но, проникаясь общим содержанием, возвышаются
и светлеют и оправдываются как народности. Отнимать у русского народа
право иметь свое русское воззрение – значит лишать его участия в общем
деле человечества» [2, с. 111].
318
10.1. Русская/российская идея
Вера А. Хомякова в идею будущего господства России как над славянским миром, так и над миром в целом базировалась на отождествлении вселенского с православным и православного с русским.
В этом контексте особенно большой интерес представляют рассуждения
автора «Философических писем» и «Апологии сумасшедшего» П.Я. Чаадаева, которого считают одним из самых решительных критиков российской
действительности. Тем не менее нередко он высказывал мысли, созвучные
идеям мессианистов. «Ни в каком краю мира, – писал он, – не принесла вера
Христова таких удивительных плодов, как в России, никогда не являлась она
столь могущею, столь благодатною, как в то время, когда просияла над нашим Отечеством!... Невольно спросите себя, чем заслужили мы такое чрезвычайное преимущество над всеми прочими народами мира? И видим, далее, что мы точно его заслужили, что не было народа, которого бы сложение
столь способствовало развитию некоторых доблестей христианских, сколько
наше, и что этому самому мы, вероятно, были избраны Провидением на то,
чтобы явить свету пример народа чисто христианского» [249, с. 236].
Рассуждая в том же духе, в другом месте Чаадаев утверждал: «Россия
призвана к необъятному умственному делу: ее задача дать в свое время
разрешение всем вопросам, возбуждающим споры в Европе… она, на мой
взгляд, получила в удел задачу дать в свое время разгадку человеческой загадки... Придет день, когда мы станем умственным средоточием Европы»
[250, с. 92, 99].
Здесь следует отметить, что эта мысль была высказана Чаадаевым
в 1835 г., т.е. за год до публикации первого философического письма в 1836 г.
Причем сразу после этого он подчеркивал: «Мы, так сказать, самой природой
вещей предназначены быть настоящим совестным судом по многим тяжбам,
которые ведутся перед великими трибуналами человеческого духа и человеческого общества» [250, с. 535].
Само понятие «русская идея» одним из первых ввел в обиход Ф.М. Достоевский. Так, в 1861 г. он писал: «Мы знаем, что не оградимся уже теперь китайскими стенами от человечества. Мы предугадываем, что характер нашей
будущей деятельности должен быть в высшей степени общечеловеческим,
что русская идея, может быть, будет синтезом всех тех идей, которые с таким
упорством, с таким мужеством развивает Европа в отдельных своих национальностях» [63, с. 37].
К этой идее Достоевский впоследствии возвращался неоднократно. Он
говорил о «всемирной отзывчивости» русского человека, о его способности
откликнуться на чужую беду, пережить ее как свою. «Русская душа... гений
народа русского, – писал он, – может быть, наиболее способны из всех народов вместить в себя идею всечеловеческого единения, братской любви,
трезвого взгляда, прощающего враждебное, различающего и извиняющего
несходное, снимающего противоречия» [63].
Частью идеи миссии России стала идея предназначения России спасать
погрязшую в грехе и идущую к упадку Европу. Поздние славянофилы, да и
не только они, особенно после появления книги Н.Я. Данилевского «Россия
и Европа» были склонны отвергать уже не только буржуазную Европу, но и
319
Глава 10. Идея исключительности России
вообще всю Европу как чуждый России культурно-исторический тип. В своей
книге Данилевский отстаивал идею не столько национального своеобразия
славянской культуры в рамках общего с Европой культурно-исторического
типа, сколько ее полную чуждость этому типу. Здесь естественная для русского человека любовь к России была возведена до уровня чуть ли не религиозного культа или мистического чувства.
У славянофилов подобную установку принял более широкий круг образованной части интеллектуальной элиты российского общества. Так, автор
знаменитой триады С.С. Уваров открыто заявил не просто о специфичности
исторического бытия, но об избранности России, которой Провидение предназначило «великую роль» – вывести Европу «из культурного, политического
и духовного тупика» [222, с. 27–28].
Начиная читать курс лекций в Московском университете в 1832 г., в том
же духе рассуждал М.П. Погодин. «Отразив победоносно такое нападение,
освободив Европу от такого врага, низложив его с такой высоты, обладая такими средствами, не нуждаясь ни в ком и нужная всем, – говорил он, – может
ли чего-нибудь опасаться Россия? Кто осмелится оспаривать ее первенство,
кто помешает ей решать судьбу Европы и судьбу всего человечества, если
только она сего пожелает?» [248, с. 168]. Эту же мысль несколько в иной
формулировке высказывал Л.А. Тихомиров. По его мнению, Россия – это
носительница христианской миссии, дела Божия, а русская национальность
есть «мировая национальность», никогда не замыкавшаяся в круге племенных интересов, но всегда несшая «идеалы общечеловеческой жизни», а потому имеющая право на гегемонию [209, с. 168].
Специфическую позицию в этом вопросе занимал К. Леонтьев. Обосновывая установки на имперскую экспансию, особенно настойчиво он отстаивал идею слияния России с Тураном, при этом полагая, что самобытную
цивилизацию составляет не славянский мир, а Россия со всеми азиатскими
владениями. Для него существовал лишь один жизненно важный вопрос: есть
ли надежда спасти Россию от процесса разложения, который уже охватил Западную Европу. При всем своем пессимизме относительно судеб России, он
был убежден в том, что именно ей «предназначено ввергнуть в последнюю
бездну всю европейскую культуру, которая неизбежно приближается к своей
смерти» [240, с. 496–497].
Даже такой недосягаемый гигант мысли, как Ф.М. Достоевский, усматривал одну из граней миссии России в спасении Европы, а то и всего человечества. При этом здесь необходимо учесть (разумеется, с определенными
оговорками) одно немаловажное допущение: дело в том, что под человечеством большей частью, следуя установкам евроцентристского мировидения,
подразумевалось западное человечество, подлежащее спасению через христианство.
В тех или иных аспектах эту тему затрагивали Г.П. Федоров, С.Л. Франк,
И. Ильин, Н.О. Лосский, Л.П. Карсавин, Б.П. Вышеславцев, П.А. Флоренский,
А.Ф. Лосев и многие другие. Разумеется, было также много тенденциозных
(со знаком плюс или минус) интерпретаторов. О русской национальной идее
как воплощении христианского идеала писал Вяч. Иванов [77, с. 371]. Наи-
320
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]