Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Сравнительный анализ национальной идентичности США и России
.pdf
10.3. Символы и идеалы России
после ордена Андрея Первозванного. В СССР во время Великой Отечественной войны, в 1942 г., был тоже учрежден орден Александра Невского, которым награждали офицеров Красной Армии. Этот орден сохранен в системе
наград Российской Федерации.
Частью русской мифологии или, как считают некоторые исследователи,
частью русского мессианизма является идея Святой Руси. Она возникла после Флорентийской унии 1439 г. и падения Константинополя в 1453 г. Русь
была объявлена святой на том основании, что отказалась от компромисса
с западным католичеством, которое отошло от решений Вселенских Соборов, и осталась единственной хранительницей православного христианства,
«древнего благочестия».
Одним из составляющих этой идеи было убеждение в том, что в войнах и
бедствиях «Бог не допустит гибели Святой Руси». В этой связи обращает на
себя внимание тот факт, что в истории подобным же образом была названа
только Священная Римская империя именно в качестве государства в собственном смысле слова. Что касается Святой Руси, то в понимании русских,
как отмечал Д.С. Лихачев, – это не столько государство, сколько русские
«монастыри, церкви, священство, мощи, иконы, священные сосуды, праведники, святые события истории Руси», освобожденные от всего греховного и
рассматриваемые как нечто неземное и очищенное [426]. Такое наименование контрастирует с названиями, которыми величают Англию – «старая и
добрая», Германию – «ученая», Францию – «прекрасная» и т.д.
Как не без оснований отмечал Д.С. Лихачев, «к житиям нельзя предъявлять строгих требований полноты, детальности и реализма рассказа. Чтение
житий святых входило в состав богослужения, монастырского распорядка
жизни, обихода благочестивого человека. Случалось, что для житий не хватало фактов, жизнь святого ко времени его прославления подзабывалась, и тогда ему приписывалось то, что было известно о другом святом, схожем с ним
по типу своей святости. В этом не было обмана: просто у составителя жития
была уверенность, что за сходное добродеяние должна была бы последовать
сходная награда, что доброму делу должна была предшествовать молитва, за
победу должна была последовать благодарность Богу и т.д.» [426].
Еще в 1990-е гг. власти поручали академическому сообществу создать
некий новый вариант национальной идеи. Но из этой затеи, как известно, ничего не вышло.
Объясняется это, во-первых, отсутствием консенсуса в обществе по
ключевым вопросам социально-экономического и общественно-политического развития страны, делегитимацией существовавшего в течение семи
десятилетий национального идеала, фрагментацией самого института российского гражданства и т.д. Все попытки решения этих проблем обречены
на неудачу, если само общество не ощущает их реальность и необходимость их решения.
Во-вторых, любая идеология, любой национальный идеал зиждется на
философских, политических, религиозных разработках, теориях и доктринах, созданных авторитетными мыслителями и учеными. При отсутствии
фундаментальных исследований и разработок всего комплекса обществен-
341
Глава 10. Идея исключительности России
ных и гуманитарных наук могла получиться лишь имитация национальной
идеи.
В-третьих, дефицит совместной творческой работы властных структур и
институтов гражданского общества. При этом государство отстранилось от
проблем воспитания нравственности и сохранения духовного здоровья нации, сосредоточившись в первую очередь на решении социально-экономических задач.
Здесь уместно еще раз напомнить слова О. Бисмарка, который говорил,
что битву при Садовой выиграл прусский школьный учитель истории. Другими словами, разработка и внедрение приемлемой и понятной для большинства населения национальной идеи – это двуединый процесс, в который
вовлечены ключевые сегменты общества и государства.
342
Глава 11
Русский взгляд на остальной мир
Национальная и геополитическая идентичность России формируется
и воспроизводится не в отрыве от окружающего мира, а во взаимодействии
с другими идентичностями, впитывая в себя представления о таких феноменах, как нация, великая держава, миропорядок, национальная миссия, политическая воля, национальная честь и т.д. Более того, в значительной мере
идентичность государства представляет собой результат видения внешнего
мира.
Прав был В.С. Соловьев, когда говорил: «Ни один народ не может жить
в себе, чрез себя и для себя, но жизнь каждого народа представляет лишь
определенное участие в общей жизни человечества. Органическая функция,
которая возложена на ту или другую нацию в этой вселенской жизни, – вот
ее истинная национальная идея, предвечно установленная в плане Бога» [198,
с. 220].
11.1. Сущность споров о месте и роли России в мире
Идейные споры и дискуссии с самого начала стимулировались поисками
магистральных направлений развития России, попытками определить идентичность и «судьбу России», содержание и сущность «русской идеи», место,
роль и статус российского государства в мировой истории и мировом сообществе. В центре полемики по данному кругу проблем неизменно стоял
вопрос о месте России между Западом и Востоком, Европой и Азией. Современные дебаты на тему русской идентичности уходят корнями в споры
между славянофилами и западниками XIX в.
Необходимо отметить, что эта многоплановая и сложная проблема, отнюдь не сводящаяся к геополитике, довольно подробно освещена в отечественной литературе. Поэтому, не претендуя на сколько-нибудь развернутое
раскрытие этой темы, здесь акцент делается лишь на некоторых наиболее
важных, на наш взгляд, ее аспектах.
Глава 11. Русский взгляд на остальной мир
Начиная чуть ли не с образования централизованного Московского государства, особенно после реформ Петра I, вся история самоопределения России, формирования ее идентичности – это история сравнения ее с Европой.
«Мало что вызывало такие разногласия среди россиян, – писал Дж.Х. Биллингтон, – как характер их отношений с Западом. Споры начались не в салонах имперского периода и не в туманной славянской древности, а в Московии, в период с ХV и до начала XVII в.» [25, с. 109].
Как известно, одним из первых эту проблему в более или менее четко
сформулированном виде поставил псковский инок Филофей в своем послании великому князю Московскому Василию, в котором была выдвинута знаменитая идея «Москва – Третий Рим». Если первоначально эта идея
мыслилась как религиозно-провиденциалистская, то постепенно она была
поставлена на службу национально-государственных задач легитимации авторитетом православной церкви политики объединения и расширения русского государства.
По мнению ряда исследователей, культурная оппозиция «Россия – Европа» возникла сравнительно поздно, примерно в XVII в., что было связано с
начавшимися в тот период бурными социально-экономическими, технологическими, политико-культурными процессами в Европе. К тому времени
совершилась гутенберговская революция, заложившая основы распространения печатного слова, что, в свою очередь, дало мощнейший импульс для
формирования в XVIII в. европейского самосознания и европейской идентичности. В эту парадигму тогдашняя Россия не совсем вписывалась, хотя те
или иные ее элементы уже начали восприниматься высшими образованными
слоями российского правящего класса, прежде всего дворянства.
Обращает на себя внимание тот факт, что при оценке реалий западного
мира большая часть отечественных авторов использовала и продолжает использовать методологические принципы и приемы оценки, построенные на
выборочности материалов, отражающих негативные стороны тех или иных
стран и народов. Причем эта выборочность в сторону негативизма прямо
пропорциональна степени негативного отношения авторов оценки к соответствующей стране.
При этом русские люди как бы руководствовались предупреждением
хорватского философа и богослова XVII в. Юрия Крижанича, переселившегося в Россию и выступавшего за единство славянских народов под эгидой
России, о якобы характерном русским феномене, который он обозначал словом «чужебесия». «Не подобает нам [т.е. русским], – писал он, – самим о себе
злословить, а напротив, следует внимательно разобрать, что о нас иные народы говорят, [ибо они] далеко превосходят нас в жестокости, в лживости, в
ересях и во всяких пороках и сквернах, и в нашем народе никогда не видали
таких насилий, обманов, хитростей, клятвопреступлений, распущенности и
излишеств, какие присущи этим народам» [116].
В деле создания негативных образов или контр-имиджей русские не
оставались в долгу перед европейцами. Уничижительные клише применительно к европейцам не без успеха использовал русский писатель и дипломат Д.И. Фонвизин. Он, в частности, убежденно доказывал, что истинная
344
11.1. Сущность споров о месте и роли России в мире
свобода – именно в России, а не в Европе, что доля российского крепостного крестьянина завиднее, чем французского бедняка. «Научился я различать, – писал он, – вольность по праву от действительной вольности. Наш народ не имеет первой, но последнею во многом наслаждается. Напротив того,
французы, имея право вольности, живут в сущем рабстве. Король, будучи не
ограничен законами, имеет в руках всю силу попирать законы». Что касается
католических священников, то все они прелюбодеи. По его словам, «прелаты публично имеют на содержании девок, и нет позорнее той жизни, какую
ведут французские аббаты». А французские философы – шарлатаны, корыстолюбцы и льстецы. Как утверждал Фонвизин, «корыстолюбие несказанно
заразило все состояния, не исключая самих философов нынешнего века...
Д`Аламберты, Дидероты в своем роде такие же шарлатаны, каких видел я
всякий день на бульваре». Вежливое поведение французов Фонвизин описывал как лицемерие. «По точному рассмотрению вижу я только две вещи, кои
привлекают сюда чужестранцев в таком множестве: спектакли и – с позволения сказать – девки» [237, с. 476-486].
Фонвизин так писал о нищете и голоде французских крестьян: «Сравнивая наших крестьян в лучших местах с тамошними, нахожу, беспристрастно
судя, состояние наших несравненно счастливейшим... В сем плодоноснейшем краю на каждой почте карета моя была всегда окружена нищими, которые весьма часто вместо денег именно спрашивали, нет ли с нами куска
хлеба. Сие доказывает неоспоримо, что и посреди изобилия можно умереть
с голоду» [238, с. 466].
Эти клише мы находим в XIX в. в официальной пропаганде. В «Одах» графа Хвостова на вступление русских войск в Париж в 1814 г. и 1815 г., опубликованных одновременно по-русски и по-французски, описывалось, как «разгневанная Скифия», т.е. (Россия) освобождает Галлию из мрака заточения и
дарует ей свет.
Дипломат и поэт Ф.И. Тютчев в записке Николаю I о своих наблюдениях над высказываниями европейской прессы о России писал: «Впрочем, не
надо забывать: веками европейский Запад считал себя вправе полагать, что
в нравственном отношении он единственный в мире, что он и представляет
целиком всю Европу. Он рос, жил, старел с этой мыслью, а теперь вдруг обнаруживает, что ошибся, что рядом с ним существовала другая Европа, его
сестра, возможно, младшая сестра, но во всяком случае совершенно законная, одним словом, что он является лишь только половиной великого целого. Подобное открытие представляет целую революцию, влекущую за собой
величайшее смещение идей, которое когда-либо совершалось в умственном
мире» [221, с. 140].
Подобной же точки зрения придерживался А.С. Хомяков. Так, в статье
«Мнение иностранцев о России», опубликованной в 1845 г., он пишет: «Недоброжелательство к нам других народов, очевидно, основывается на двух
причинах: на глубоком сознании различия во всех началах духовного и общественного развития России и Западной Европы и на невольной досаде перед
этою самостоятельною силою, которая потребовала и взяла все права равенства в обществе европейских народов. Отказать нам в наших правах они не
345
Глава 11. Русский взгляд на остальной мир
могут: мы для этого слишком сильны; но и признать наши права заслуженными они также не могут, потому что всякое просвещение и всякое духовное
начало, не вполне еще проникнутые человеческою любовью, имеют свою
гордость и свою исключительность. Поэтому полной любви и братства мы
ожидать не можем, но мы могли бы и должны ожидать уважения. К несчастью, если только справедливы рассказы о новейших отзывах европейской
литературы, мы и того не приобрели» [247, с. 84].
И.В. Киреевский в письме к сестре летом 1830 г. пишет: «Я надеюсь, по
крайней мере, во сне освободиться от Германии, которую, впрочем, я не не
люблю, а ненавижу! Ненавижу как цепь, как тюрьму, как всякий гроб, в который зарывают живых. Ты из своей России не можешь понять, что такое эта
Германия. Все, что говорят о ней путешественники, почти все вздор. Если же
хочешь узнать, что она такое, то слушай самих немцев. Одни немцы говорят
о ней правду, когда называют ее землею дубов (das Land der Eichen), хотя
дубов в Германии, кроме самих немцев, почти нет. Зато эти изо всех самые
деревянные» [98, с. 221].
Есть основания полагать, что столь жесткие инвективы Киреевского в сторону Германии адресованы не только ей. Как известно, его планы посетить
Италию и Францию не сбылись, знакомство с Европой ограничилось только Германией… Она стала в глазах мыслителя символическим воплощением
всей европейской цивилизации, знакомым образом иного мира. Именно в
этом смысле он противопоставлял «немецкую» ученость и русскую идентичность: «Русский простолюдин рад учиться у немца, чтобы быть умнее, однако
же, лучше хочет быть глупым, чем немцем» [99, с. 55].
В представлении этой категории людей «Запад» есть обобщенный образ
«анти-мы», чужого или враждебного России. «Россия» формируется, в свою
очередь, именно как антитеза «Западу» – конструируются значения «особого
пути», «самобытности», «русскости», «соборности» и проч.
В своем эссе «Изобретение России» Б. Гройс описал механизм, с помощью
которого Россия снова и снова изобретает себя как «другое» по отношению
к Западу: она «заимствует, присваивает, трансформирует… оппозиционные и
альтернативные течения западной культуры, чтобы затем обратить их против
Запада как такового» [308, s. 8].
В поисках русской и российской идентичности весьма широко и противоречиво понимаемый Запад служил в качестве того «другого», в противостоянии которому формировалась русская/российская идентичность.
В противоположность этой негативной оценке Запада сформировалось
другое течение общественно-политической мысли России, получившее название западничества. Запад в его мифологическом обрамлении стал одной
из постоянных величин российской традиции и русской ментальности. Русские стремились в Европу и одновременно чуждались ее, они хотели быть
европейцами и одновременно гордились своими национальными традициями и защищали их. В результате в России сложился образ Запада и вообще
«заграницы» как отталкивающего и привлекающего одновременно.
Впервые такая дихотомия в общественно-политической мысли России
в более или менее четко очерченной форме обозначилась в размежевании
346
11.2. Россия в трактовке западников
представителей общественно-политической мысли России между славянофилами и западниками. Главная проблема, вокруг которой завязалась дискуссия, может быть сформулирована следующим образом: является ли исторический путь России таким же, как и путь Западной Европы, и заключается
ли особенность России лишь в ее отсталости или у России особый путь и ее
культура принадлежит к другому типу?
В поисках ответа на этот вопрос сложились две главные альтернативные
концепции русской истории. Можно согласиться с теми исследователями, по
мнению которых именно с постановки этих вопросов начинается становление самобытной русской философии, а вместе с ней социокультурной и политико-культурной идентичности России.
11.2. Россия в трактовке западников
Мы уже затрагивали вопрос о все более расширяющихся взаимоотношениях между Россией и западными странами, что не могло не отразиться на
русской общественно-политической мысли, ценностях, установках, воззрениях образованной части общества.
С точки зрения как особенностей развития России нового времени, так
и тенденций развития общественной мысли немаловажное значение имели
отношения с Францией. Интерес россиян к Франции и ее культуре возник
сравнительно давно. Как известно, Петр I посетил Сорбонну и в 1717 г. отправил учиться в Париж трех студентов. Кантемир и Тредиаковский провели в Париже значительную часть 1740-х гг. Кантемир переводил Мольера, а
Тредиаковский отличался тем, что активно внедрял галлицизмы в русскую
речь.
При Екатерине неуклонно расширялись связи образованного русского
дворянства и высших кругов Российской империи с Францией, ее культурой,
общественно-политической мыслью, языком. В Россию ввозили множество
книг и новых идей. Одним из первых французских мыслителей, получивших
в России широкую популярность, стал Фенелон, в романе которого «Приключения Телемака», переработанного Тредиаковским в поэму «Телемахида»
(1766), описывалась картина утопического общества. За Фенелоном последовали Монтескье, Вольтер, Дидро и др.
При Екатерине II и Александре I высшие слои российского общества, по
сути, завершили процесс европеизации. Парадокс состоит в том, что французский стал всеобщим языком высших кругов российского общества в тот
период, когда представители дворянства создавали современный русский
литературный язык. Нельзя отрицать тот факт, что владение французским
приобщало высшее общество России к достижениям европейцев в культуре,
науке, образовании и т.д. В то же время, как уже отмечалось, это вело к дальнейшему разрыву с остальным народом.
Постепенно русское дворянство, особенно столичное, стало воспринимать Россию не более как поле для европеизации. Сформировался устойчи-
347
Глава 11. Русский взгляд на остальной мир
вый миф о Европе, который для определенной части образованных и высших
слоев общества служил своего рода отдушиной от реалий России. Как отмечал А. Малер, «русские дворяне могли воевать с Наполеоном и при этом прекрасно говорить между собою по-французски и помышлять о смене одной
масонской ложи на другую [134].
«Философические письма» П. Чаадаева, даже работа С.С. Уварова с триединой формулой национальной идеи России были написаны на французском
языке. К тому же некоторые авторы того времени были склонны считать, что
формула Уварова была составлена по модели формулы Французской революции: «Liberté, Egalité, Fraternité» («Свобода, Равенство, Братство»).
Как утверждал, например, А. Хомяков, «великая заслуга Государя Николая
Павловича и выразителя его воли, С.С. Уварова, та, что они определительно
избрали девизом России эту трехсоставную формулу, не без видимого противоположения оной девизу революционной Франции, состоящему также из
трех слов» [247, с. 8–9].
По мнению современного исследователя Б. Успенского, вместо «Свободы» было предложено «Православие», «(которое и понимается как подлинная
свобода – свобода не в человеческом, а в Божественном смысле), “Равенству” противостоит “Самодержавие” и, наконец, вместо “Братства” выступает
“Народность”», т.е. национальная идея [224].
Многие известные люди того времени, такие как Радищев, Новиков, Карамзин, Сперанский, Пестель, Лопухин, Магницкий и другие, были участниками масонского движения, которое сыграло немаловажную роль в общественной жизни России. В некотором роде их наставниками выступали
Шварц, де Местр, Баадер, Феслер. «Для культуры дворянской России, – писал
Дж.Х. Биллингтон, – ложи сыграли приблизительно ту же роль, что монастыри для Московской Руси. Они образовывали оазисы духовного напряжения и
культурной деятельности в унылой и дикой повседневной действительности
самовластья» [25, с. 380].
Большой популярностью пользовались сочинения Беме, Сен-Мартена,
Юнга-Штиллинга и других мистиков. Многие русские образованные люди
искали встречи с Шеллингом.
В царствование Николая I у русских также не было недостатка интереса
к Западной Европе. Сохранялись наметившиеся ранее тенденции в сфере религии. Многие русские аристократы примкнули к католической церкви, среди них Зинаида Волконская, близкий друг Александра I и бывшая фрейлина
вдовствующей императрицы, стала видной деятельницей католической филантропии в Риме; Софья Свечина, дочь одного из главных советников Екатерины, сделалась первейшей благодетельницей иезуитского ордена в Париже;
вольнодумец Печерин стал монахом-редемптористом; представитель рода
Голицыных Дмитрий Голицын стал первым католическим священником, принявшим посвящение в США [25, с. 380]. В последующие десятилетия эта тенденция продолжалась.
На этом фоне можно понять М.Е. Салтыкова-Щедрина, одного из западников николаевских времен, который писал: «Духовно мы жили во Франции...
Я примкнул к тому... кружку, который инстинктивно прилепился к Франции.
348
11.2. Россия в трактовке западников
Разумеется, не к Франции Луи-Филиппа и Гизо, а к Франции Сен-Симона,
Кабе, Фурье, Луи Блана и в особенности Жорж-Занда. Оттуда лилась на нас
вера в человечество, оттуда воссияла нам уверенность, что “золотой век” находится не позади, а впереди нас» [183, с. 30].
На возникший в 1810-х – 1820-х гг. вопрос о том, что же оригинального
создала к тому времени русская культура, давался весьма пессимистический
ответ: практически ничего. Многие были убеждены в том, что русская культура является производной от европейской, исключительно подражательной
и не содержит в себе никаких оригинальных элементов, которые могли бы
считаться ее уникальным вкладом в мировую культуру.
Одним из первых эту мысль ярко, четко и с полемическим задором сформулировал П.Я. Чаадаев, считающийся многими авторами первым русским
западником. И действительно, именного его идеи стимулировали процесс
кристаллизации мировоззрения «славянофилов» и «западников». На мировоззрение Чаадаева, возможно, оказал влияние тот факт, что он восемнадцатилетним юношей принял участие в войне с Наполеоном, был знаком с де
Местром, состоял в масонской ложе высоких степеней. Во время восстания
декабристов он находился за границей, где познакомился с весьма почитаемым в России Шеллингом. Именно накопив знания о Европе и возвратившись в Россию в 1826 г. к коронации Николая I, он взялся за написание своих
«Философических писем», которые, как уже упоминалось, были написаны на
французском языке.
Чаадаев, как представляется, занимал особое положение между западниками и славянофилами, одинаково контактируя с представителями обоих
лагерей. Если с точки зрения оценки христианства как основы общественной
жизни он был близок к славянофилам, то в плане критики российской действительности и ориентации на социальный прогресс по лекалам Запада он,
несомненно, был западником.
Как справедливо отмечал итальянский публицист С. Бертолисси, П. Чаадаева «называли то западником, то романтиком и консерватором, то аристократом и противником славянофилов с их одержимостью восточным православием и Византией» [178]. По-видимому, все такие оценки были в той или
иной степени верны, поскольку в мировоззрении Чаадаева воплотились все
тогдашние противоречия российского общества, сам противоречивый дух
времени. Нельзя сказать, что Чаадаев был исключением в этом отношении,
поскольку по целому ряду вопросов многие представители славянофильского и западнического лагерей придерживались схожих позиций.
При этом формирование и институционализация в русской общественно-политической мысли западничества в современном его понимании теснейшим образом связаны с возникновением и дальнейшим развитием российского либерализма. Процесс формирования развертывался в борьбе со
славянофильством и консервативными течениями общественно-политической мысли. С критикой славянофильских взглядов выступили как представители либерализма, например, П.В. Анненков, В.П. Боткин, К.Д. Кавелин,
Н.X. Кетчер, так и поборники идей демократизма, материализма и утопического социализма – В.Г. Белинский и А.И. Герцен.
349
Глава 11. Русский взгляд на остальной мир
Для западников как радикального (А.И. Герцен, В.Г. Белинский), так и либерального (К.Д. Кавелин, Б.Н. Чичерин) направлений русское государство
шло теми же путями, что и остальные страны Европы, но отстало от них благодаря роковому стечению обстоятельств. Особенно подчеркивались пагубное влияние догматического, склонного к аскезе и нетерпимости византийского христианства и последствий татаро-монгольского ига.
По их мнению, задача, следовательно, состояла в том, чтобы по мере
возможностей стремиться к преодолению воздействия этих негативных
факторов, мешающих двигаться по пути прогресса. «Все великое, благородное, человеческое, духовное, – писал неистовый Виссарион, – взошло, выросло, расцвело пышным цветом и принесло роскошные плоды на
европейской почве. Разнообразие жизни, благородные отношения полов,
утонченность нравов, искусство, наука, порабощение бессознательных сил
природы, победа над материею, торжество духа, уважение к человеческой
личности, святость человеческого права… все это есть результат развития
европейской жизни. Все человеческое есть европейское, и все европейское – человеческое» [15, с. 39].
Проблема России, как виделось Белинскому, состояла в том, что она с самого начала была отрезана от Запада. В той или иной форме такой позиции
придерживались многие из тогдашних западников.
В целом о взглядах большинства ведущих деятелей российского либерализма можно судить на основе аргументов одного из основателей партии кадетов П. Милюкова. Поставив вопрос об отличиях России от Запада, он пришел к выводу о несовпадении их социальной и политической организации,
но такое отличие он усматривал не в типе, а в степени или уровне развития.
Соответственно, специфика российской ситуации, по его мнению, была обусловлена фактором запоздалого развития России, которое определялось
историческими условиями, такими как колонизация обширных неосвоенных
земель и необходимость строительства сильного государства для защиты
от внешних врагов. При этом Милюков был убежден в том, что российская
история следовала универсальным закономерностям, по которым развивались страны Запада.
Западники дореволюционной России отнюдь не ратовали за механическую трансплантацию западных ценностей, институтов и образа жизни на
российскую почву. Даже Чаадаев ориентировался не столько на реальную,
сколько на будущую идеальную Европу. Белинский, Бакунин, Герцен, Огарев
видели в реальной Европе умирающую культуру, а в России – молодые силы.
В. Печерин, который, перешел в католичество и идеализировал Запад при одновременном очернении России, связывал будущее демократии с молодой
Россией и Соединенными Штатами Америки [257, с. 571–572]. «Колокол»
и «Полярная звезда» Герцена были адресованы не к западному, а к русскому читателю. Можно утверждать, что западники искали на Западе ответы на
русские вопросы.
Что касается современных российских западников, то их можно разделить на три группы. Первую составляют в большинстве своем исследователи,
посвятившие большую часть своей творческой жизни изучению важнейших
350
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]