Сериалы в системе современных медиа. Материалы IV Всероссийской молодежной научно-практической конференции

Но есть, на мой взгляд, и другая сторона медали. С развити­ем стриминговых платформ сериальная продукция стала неуло­вимо меняться. Стриминговые сервисы изначально продвигали парадигму некой смелости художественного высказывания, сво­боды от цензуры, которая присутствует на телевидении. Вот толь­ко постепенно стало казаться, что вся «смелость высказывания» сводится к обильной демонстрации подробных эротических сцен, сцен насилия, полной романтизации маргинального образа жиз­ни — одним словом, «секс, наркотики, рок-н-ролл». Кроме того, на экране постепенно становится легальной ненормативная лек­сика, которая стала проникать даже в картины, которые не счита­ются «радикальными» и спокойно идут по каналам, то есть идет процесс размывания границ, мат из чего-то страшного, из ряда вон выходящего, переходит на уровень бытовой коммуникации.

подобного рода контент в спортивной или военной драме? Окно дозволенного сдвигается. К чему это нас приведет? Хорошо ли это все-таки для искусства? Я не призываю все закрыть, застегнуться на все пуговицы и возродить кодекс Хейса, нет. Просто, быть мо­жет, не стоит использовать свободу высказывания только как раз­решение на создание провокационного контента? Такие приемы сейчас пользуются спросом, это правда. По моему сугубо лично­му мнению, это связано с ускорением ритма нашей жизни — лю­дям стало трудно испытывать сложные эмоции, они часто хотят чего-то простого и понятного, ими движут страх, желание, влече­ние. То, что можно быстро, не разбираясь, воспринять с экрана — своеобразный «эмоциональный фастфуд».

Крутихин следует в своих действиях убеждению: его жертвы не заслуживают жизни, необходимо «очистить» от них мир. Это, например, девушки, совершившие аборт, изменившие партнеру или ведущие хаотичную половую жизнь. Крутихин произносит многочисленные, исполненные самоуверенности — и, пожалуй, самовнушения — монологи, что типично для героев режиссера, зачастую вкладывающего в уста персонажей императивные, по­строенные на категоричных заявлениях речи. Обоснование, по­чему идеология Крутихина ложна, режиссера не интересует: это само по себе трюизм. Но ему, с его возведенной в абсолют догмой, все же дан голос, благодаря чему повествование приобретает по­лифонический характер.

Для Богомолова постоянные поиски и чередования медиу­мов — естественный образ существования. От поэзии к театру, от драматического театра к музыкальному (в последнем он де­бютировал в 2018 году, поставив спектакль «Триумф Времени и Бесчувствия»). Различные формы становятся лабораторией ре­жиссерского эксперимента: для Богомолова «кино — это одно­временно зона и работы, и обучения» [3]. Однако в каждой но­вой форме режиссер использует методы, с которыми работает в драматическом театре, что создает противоречие из-за несоот­ветствия темпоритма, интонации и подхода к работе с актерами привычным схемам выбранного вида искусства. По мнению кино­критика Г. Петрика, пространство «Хорошего человека» «такое же не по-киношному разухабистое, как и богомоловские спектакли», поэтому «режиссера заслуженно обвиняют в том, что он не окон­чательно принял порядки другого медиума» [4]. На деле именно перенесение специфики театральной работы на сериалы и яв­ляется отличительной чертой сериалов Богомолова. Не изменяя стилю, режиссер находит еще одну площадку для высказывания на сквозные темы своего творчества, к которому теперь прибавля­ется сериальная ветвь.