Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Политическая и социокультурная идентичность научно-педагогического сообщества поколения советских беби-бумеров (по материалам воспоминаний преподавате
.pdf
Глава 1. Детство как место памяти послевоенного поколения
отца. Летом ездил в пионерский лагерь (группа для шестилетних).
Путевку доставали через пароходство, где работал дядя. Забирали
из лагеря на пароходе. Ярких впечатлений от лагеря мало (ходили
в поход по лесу, купались в Иртыше). Впечатлений от коллективного отдыха мало. Я был домашний ребенок.
В детстве ходил на собрание молокан (бабушка — молокан-
ка). Молокане функционировали легально, читали молитвы. Всегда
обращал внимание на сосредоточенность молящихся людей. Пос-
ле моих походов в молоканскую церковь мама с бабушкой круто
поговорила, опасалась негативных последствий. Семья была вечно виновата (немецкая кровь). Страх был. Много лет спустя он сохранялся, даже в 1991 г., когда я решил выйти из партии (мама боялась, что сын станет изгоем). Бабушка говорила, если хлопнула
дверь машины, все настораживались. Дядю всегда на людях звали
Алик, а не Адик.
Помню из детства Омск как грязный, неасфальтированный,
с малым количеством зелени город. Во дворе всегда лежал слой
золы. Отопление печное, водопровод летний (появился во второй
половине 1960-х гг.). С 12 лет носил воду с колонки и дрова пилил
с отцом (ему колоть было трудно после «окопной» болезни).
Не скажу, что мы голодали, но постоянно делали запасы. Родители работали, бабушка получала копеечную пенсию. Ходовые товары: мыло, соль, спички (ответственная за хранение — бабушка).
Питались нормально. «Столы» устраивались разные. У меня было
две бабушки. Разносолов не было — картошка жареная, по праздникам пирожки. Ощущения голода не было. В школе буфет за деньги (калачи, сваренные в масле за 3 руб.). Родители (мама) всегда
давали деньги на буфет. Разнообразие праздничное проявлялось
в манере накрытия стола. У бабушки всё было чинно по субботам
и воскресениям: ставилась сервировка, чай пили из подстаканника,
на столе стояло оставшееся от сдачи в торгсин. Бабушка из купе-
ческой семьи, поэтому что-то удалось сохранить из периода жизни
в Благовещенске. По рассказам мамы помню историю с дровами,
в которые были натолканы золотые монеты (жили на них несколько
лет). По большим праздникам на стол выставлялся сервиз. Не было
21
Е. Ю. Навойчик
22
овощей зимой. Пили кофе (из кофейного порошка). В воскресенье
утром всегда был кофе.
В.Л.(муж.1949г.р.)
Первое детское впечатление — смерть Сталина (четыре года):
мама гладила белье и упала в обморок. Отец — фининспектор,
мать — машинистка. Мама из Иркутской области, рассказывала, что
ее отец (мой дед) случайно застрелился на охоте в результате несчастного случая. Бабушка умерла вскоре после этого события. Родители
мамы в 1915 г. приехали из Витебска. Сначала жили в Калачинске,
потом в Омске. Отец родился в Омске, в молодом возрасте уехал
в Иркутск, где закончил курсы фининспекторов и в 1934–1935 гг.
был отправлен в Ербогачён (областной город) для организации под-
писки на госзайм (получили ящик спирта). Там познакомился со сво-
ей будущей женой. Родители 1916 и 1914 г. рождения. У отца был
туберкулез, и в войне он не участвовал. Отец торговал табаком, фи-
нинспектором практически не работал. На вырученные деньги покупали масло. В конце войны поехали во Владикавказ (из-за болезни
отца). Во Владикавказе еще виселицы стояли после войны. Жили
там недолго. Вернулись в Омск, по дороге потеряли багаж. Отец
написал письмо Сталину. Через 3 дня нашли все вещи. После этого
невозможно было убедить родителей в том, что Сталин плохой.
Отношение к национальности родителей. В детстве не осталось
от этого впечатлений. Отец долго работал в бухгалтерии НКВД [На-
родного комиссариата внутренних дел СССР. — здесьидалееприм.
авт.]. Мать — там же машинисткой. Прошли проверку. Жили на
ул. Сазонова в соседстве с пленным немцем, не было понимания на-
ционального. Впервые с национализмом столкнулся в аспирантуре.
В. Н. Худяков отправил в Институт истории Сибирского отделения
Академии наук СССР Орлянского и Либуркина. Л. М. Горюшкин
позвонил Худякову и сказал: «Зачем ты мне евреев шлешь?» В армии столкнулся с бытовым антисемитизмом (не может быть, что
ты, еврей, хороший парень).
Бабушек и дедушек не было. Ни в ясли, ни в детский сад не
ходил. Сидел с матерью, и она брала меня на работу (работала на
Глава 1. Детство как место памяти послевоенного поколения
табачной фабрике). До школы оставался один дома и был вполне
самостоятельным. Был большой двор, и все общались (кличка —
профессор кислых щей). Много читал, но до школы читать не умел.
Всегда был «маменькиным» сынком. Летом никуда не ездили (до
школы). Четыре раза ездил к родственнику во Фрунзе. В пионер-
ском лагере сильно не понравилось. Привык к материнской ласке,
по шеренге строем ходить не мог.
Основной канал социализации — семья. Мать очень много читала, и меня рано записали в библиотеку. Круг чтения: М. Рид «Копи
царя Соломона». Лет с 14–15 увлекся фантастикой. Очень любил лепить из пластилина, мечтал быть скульптором. Однажды вылепил
Сталина. Родители увидели, похвалили, но сказали, что так лучше не
делать. Никогда не был уличным мальчишкой, предпочитал сидеть
дома. Хорошо помню свое семилетие. Была гора подарков к школе.
Государственные праздники всегда отмечались дома. О религии говорили мало. Отец не знал еврейских обычаев. Мать была секретарем
сельсовета, но довольно рано обнаружил, что мать меня всегда крести-
ла в спину. Для матери важным был вопрос о происхождении мира.
Д.Ф.(муж.1953г.р.)
Родители из Ульяновской области. Папа из деревни Ховрино,
классическое русское село, которое многое пережило за 300 лет,
кроме перестройки. Мама из районного центра Ульяновской области Сереньга. Встретились они в педагогическом институте Ульяновска, будучи студентами, но папа учился после войны, мама поступила после школы сразу. Отец считал себя везунчиком, перед самой войной он закончил 10 классов, потом ушел на фронт, но его
забрали в 1941 г. на Сахалин, он пять лет служил до начала войны
с Японией относительно спокойно.
Семьи родителей не пострадали от репрессий. Я родился
в 1953 г. в Ульяновске. Папа к моменту женитьбы уже учился в аспирантуре, после ее окончания его как молодого специалиста распределили в 1954 г. в Омский педагогический институт.
Помню себя с конца 1950-х гг. В Омске жили в общежитии
педагогического института на ул. Кооперативной (Булатова).
2
Е. Ю. Навойчик
2
Двухэтажное бревенчатое здание, удобства во дворе, метрах в 20 от
дома. Коридорная система, общая кухня с керосинками, в комнатах печки, потом провели центральное отопление, но печки, помню,
были долго. Вода бежала на кухне, но самотеком, всегда набирали ведра. В этом здании были два длинных коридора, лестничные
площадки, одна из которых была заброшенная, что тоже было инте-
ресно. У каждой семьи были сараи, но огород развела только семья
Стефанеевных. Они огородили часть территории под своим окном,
сделали беседку, посадили цветы. Своей дачи, огорода у родителей
не было (в том числе и потому, что уезжали на всё лето). Возможно,
не предлагали, так как я не помню даже разговоров об этом.
Читать научился до школы, но книг не читал в этом возрасте.
Рядом с домом был механический цех завода Козицкого, он
начинал работу с 7 или 8 утра. Это было шумное соседство, зато
у проходной можно было что-нибудь найти, например, для изготовления рогаток и др. В этих условиях жили до половины 5-го класса,
т. е. примерно до 12 лет (1965).
Бабушек и дедушек видел только летом. Родители много работали (мама в школе № 19 Омска, учитель химии, потом завуч).
Очень рано стал ходить в детский сад, он был хороший, любил
в него ходить, но однажды убежал, меня быстро поймали и вернули, больше не убегал. Все детские игры проходили во дворе. Когда стали постарше, начинали выходить чуть дальше. Много играли во дворе, в доме было не много, но достаточно детей. Любимые
игры — «войнушка», прятки, что-нибудь делали и из этого стреляли, зимой катались на лыжах (прямо вдоль ул. Булатова, в школе
съезжали с крутого берега Омки). Не могли играть в футбол — детей для игры не хватало.
За двором по ул. Герцена, где было оживленно, мы ходили
смотреть на стиляг. Стиляг не осуждали, а смотрели с интересом
и восхищением. Взрослые также не очень осуждали стиляг. Они вы-
глядели специфически — у парней брюки узкие, ботинки особен-
ные, обычно рубашка навыпуск с кармашками, прически обычные.
Высший шик — транзистор на плече. Один из соседей был стиля-
гой (брат товарища). Оттепель связываю со стилягами и осуждени-
Глава 1. Детство как место памяти послевоенного поколения
ем культа личности Сталина. Отец, говоря об этом, замечал, что это
всё как-то мимо нас прошло. Папа защитил диссертацию только через 10 лет после окончания аспирантуры, тема была связана с субъективизмом, поэтому компетентные органы ее тщательно проверяли, выверяя каждое слово. За это время по рекомендациям органов
дважды меняли тему. Он долго переписывался с Ульяновском (научным руководителем), Томском (где планировалась защита).
Соседи — все институтские работники, ближайшие — семья
Н. Ф. Оруевой, Лев Борисович Тропенин — основатель физического факультета, единственный остепененный геолог — Валентина
Ивановна Смирнова. Все двери не закрывались, ключ на гвоздике.
Родители спокойно на какое-то время уходили, приглядывали за со-
седскими детьми все. Громко отмечали праздники: было две компа-
нии — 1-й и 2-й этаж. Недостатка комфорта в детстве не ощущали,
так как другой жизни не знали. Питание было самое простое — лапша, картошка, но ощущения голода не было. Общага — специфи-
ческое место, там как-то все не сильно изощрялись.
В родное село отца — Ховрино — семья ездила каждое лето, где
собиралась вся родня. Это село для меня отождествляется с малой
родиной, но родной город, конечно, Омск. Я очень любил это время,
была свобода, много братьев и сестер двоюродных. Я убедил родителей, что умею пользоваться компасом, и нас стали отпускать в леса.
Леса там были серьезные, смешанные. В деревне был старший брат
отца, дядя Ваня. Он прошел две войны рядовым в пехоте: финскую
и отечественную под Ленинградом. Плохие моменты войны он не
вспоминал, как светлый он вспоминал эпизод войны, когда вместо
немцев поставили испанскую голубую дивизию, но очень быстро немцев вернули. Он критично (насмешливо) комментировал бравурные
сообщения радио о надоях, победах в битве за урожай, про рекордсменку-буренку: «А вот наша…» Про войну он не говорил. Мне ка-
жется, что люди, которые серьезно пострадали, не любили об этом
говорить, слишком болезненными были эти воспоминания.
Религия в семье была связана с бабушкой, которая каждый день
читала молитвы, строго следила за тем, чтобы не работали в праздники,
но свой образ мыслей не навязывала. У нее был свой мир, и она
2
Е. Ю. Навойчик
2
в него никого особо и не пускала. На мои наивные пионерские вопросы о том, как плохо она, наверное, жила при помещиках, бабушка
твердо отвечала — хорошо жили.
Когда у семьи стало свободнее с деньгами, мы совмещали поез-
дки к родне в разные города страны — Москву, Ульяновск, Самару.
На море не ездили, так как всё время приезжали в деревню. Некоторые знакомые родителей ездили на море, в туристические поездки, рассказывали, как там хорошо, но почему-то мои родители не
поехали. Первый раз поехали на море уже после смерти папы.
Выбор института был совершенно бездарный. Папа умер, когда
я учился в 8-м классе (1968), поэтому подсказать мне уже не мог, но
всегда говорил, что выбирать нужно серьезную профессию.
О.С.(муж.1952г.р.)
Один дед — Трофим Александрович Смолин — пахал землю
на Волге, а другой — Фома Ильич Коротков — на Украине. Оба
деда грамотные, оба политически активные, оба пострадали в коллективизацию. Трофим Александрович, по его собственным словам,
за «длинный язык» на несколько лет был сослан на север. Позже
очень критично относился к советской власти, но говорил об этом
только в кругу семьи. Второй дед, по линии мамы, был явно левый,
участвовал в Гражданской войне на стороне красных. Был председателем колхоза, в голодный год раздал зерно крестьянам — чтобы
не умерли. Хотели завести уголовное дело, но, когда уполномочен-
ный пришел в дом, увидел, как бедно живет председатель колхоза, отказались. Дед потерял должность (я не понял, сам ушел или
ушли) и партбилет. Но советским человеком, сторонником советс-
кой власти остался на всю жизнь.
Остальные члены семьи были коммунистами, отец вступил
в партию на фронте, мама всегда называла себя беспартийным коммунистом или беспартийным большевиком.
В моей памяти живет и бабушка-украинка, Наталья Васильевна,
практически неграмотная, как высокий образец культурной и бесконечно доброй русской женщины. С бабушкой находился больше
всего по времени до школы. Бабушка какое-то время успела послу-
Глава 1. Детство как место памяти послевоенного поколения
жить у барыни. Но про то время и как ей жилось тогда не спрашивал. Бабушка безумно любила внука, как и все бабушки, с дедом
общался меньше, он был более строгий, немногословный. И дед,
и бабушка, хоть и были крестьянами, матом не ругались и этого не
признавали. Родители также не использовали бранные слова, отец
в редких случаях, когда не хватало слов, переходил, как он сам называл, на татарский язык.
Они встретились в Омском пединституте сразу после войны.
Отец пришел в институт после фронта, а мама — после работы в деревне, в тылу. По окончании вуза маму распределили в Казахское
село Мамлютка, но во время государственных экзаменов мама ро-
дила дочь, папа в этот день сдавал госэкзамен. После этого поехали к родителям мамы в Казахстан. В Полудино директором школы был брат мамы, бывший морской офицер, он принял на работу
в школу маму и отца, а после перевода дяди в другое место директором школы стал отец.
Мама — Анна Фоминична — всю жизнь проработала учительницей русского языка и литературы, помогала сыну. Уже серьезно
больная, она ездила со мной в Москву, помогала в Ленинской библиотеке собирать материал для диссертации.
Отец — Николай Трофимович — в военное время был пулеметчиком. Он был учителем в сельской школе на целине, потом
работал директором школы № 100 Омска.
Там, на целине, в 200 км от Омска родилась сначала сестра
Светлана, а затем и я — 10 февраля 1952 г. в селе Полудино Северо-Казахстанской области. Первое время жили в тесноте в доме
дедушки и бабушки. Как мы там все помещались, сейчас не понимаю. Вся наша семья с двумя детьми в одной комнате, дед и бабушка — в другой, между нами — кухня. Помню, что и теленка брали
в дом, когда он появлялся еще в холодное время. Потом отец построил дом рядом, но по-прежнему жили одной семьей. Совместно
держали хозяйство, была корова, куры, огород. Какое-то время был
конь, я помню, что меня в три года посадили верхом на спину коня
без седла, ощущение неприятное, было больно сидеть. На части общего огорода отец развел сад.
2
Е. Ю. Навойчик
2
Больше всех со мной до школы находилась бабушка, но в мое
развитие больше всего вложила, конечно, мама. Вообще я был маминым сыном, все родственники признавали, что я больше похож
характером на маму, а сестра — на отца. Родители воспитывали
меня каждый по-своему. Отец, кроме того, что учил математике, давал более жесткое, мужское воспитание: я даже участвовал в строительстве дома — забивал и выдергивал гвозди.
Родители читали мне разные книги, в соответствии с содер-
жанием гендерного воспитания: мама читала всё больше романтическую литературу — Майн Рида, Жюля Верна, отец — Фенимора
Купера и Джека Лондона.
Когда я вспоминаю родной дом, то это дом моих дедов — с рус-
ской печкой, с лежанкой в бабушкиной комнате. Я не так давно там
побывал, село прибилось к станции. От этих домов ничего не ос-
талось, от отцовского дома остался фундамент, от другого дома не
осталось и его, он был без фундамента. Сейчас на месте деревни
растут деревья. Дома были обычные, деревенские, удобства во дворе. Тогда к этому относились нормально, другого не знали.
В Полудово отмечали традиционные праздники, из того, что
помню, — Новый год, Пасха. При том что родители были абсолютно нерелигиозные, Пасху отмечали всегда, красили яйца, скорее
языческим образом, чем христианским, но тем не менее. На Пасху
обязательно застолье, гулянья, соревнование, чье яйцо окажется
крепче. Бабушка из Полудово была менее религиозна, бабушка из
Омска — более религиозна, ходила в церковь, но повлиять на меня
не пыталась. Как-то подруги моей сельской бабушки пытались меня
приобщать, логика была такая — надо окрестить, может быть, про-
зреет, но не случилось. Я в ответ кричал, чего крестить, если Бога
нет. Бабушка в Омске не пыталась этого делать, возможно, потому
что родители были против.
Думаю, 1950–1960-е гг. были лучшими в жизни моих родите-
лей, потому что отец был директором школы в районном центре,
школа была социокультурным центром села. Было интеллигентское
окружение, их товарищи приходили к нам в дом, семья наша полуукраинская, прекрасно пели украинские народные песни, советскую
Глава 1. Детство как место памяти послевоенного поколения
классику. Говорят, что моей колыбельной песней была «Ой цветет
калина». Кроме родителей там были другие интеллигенты-учителя,
качество образования было очень приличным, много выпускников
этой школы поступали в высшие учебные заведения в Омске, Алма-
Ате и где-то еще. Некоторые потом приезжали к моим родителям.
Помню, один парень окончил медицинский институт, стал военным
медиком. Приезжал из Чехословакии, привозил что-то в подарок.
Учителя — это особый интеллигентский круг, я думаю, что интеллигенция задавала тон жизни села. Были школьные праздники,
к учителям относились с уважением, они были образцом для других жителей. До сих пор помню историю, когда однажды по селу
казах на лошади чуть ли не с нагайкой гнал свою жену. Отец остановил его, отругал.
Николай Трофимович был настоящим садоводом-любителем.
Первым в селе и одним из первых в Северном Казахстане он научился выращивать прекрасные цветы, развел настоящий яблоневый сад и даже посадил виноград. Соседи ходили смотреть, многие учились.
В саду у меня были свои обязанности, садоводство отцу нравилось. Когда появились первые яблоки, крыжовник, смородина, мы
с удовольствием их ели.
С сестрой Светланой в очень раннем возрасте разыгрывали
сказки. «Я, бывало, с работы прибегу, брошу коврик у печки, сяду
для Светланы читать, а он у меня где-то около бока прижмется.
Я считаю, что ему еще рано, а он всё это слушает. Потом начинаю
переспрашивать у Светланы стихотворение», — из воспоминаний
мамы.
Питание в деревне у моей украинской бабушки было традици-
онное: вареники такие-сякие, был мясной борщ, но я с шести лет
мяса не ел. Сходишь в лес за иргой — вареники с иргой, соберешь
грибы — суп с грибами.
Наша учительская семья считалась обеспеченной. У сестры была
подруга, Женя Заматаева, из казахской многодетной семьи. Когда она
приходила к нам домой, часто просила: «Олег, попроси у мамы хлеба». Я просил, мама всё понимала, усаживала ее и кормила.
2
Е. Ю. Навойчик
0
Я был «заводилой» в детских играх, катался на велосипеде, но
самое главное — невозможно было утолить мою жажду к книгам.
Николай Трофимович не только преподавал математику, но
и водил детей в походы, а каждый школьный бал открывал вальсом
со старшеклассницей. Анна Фоминична вела литературный и дра-
матический кружки и прекрасно пела.
Пока жили в деревне, лето проводили там. У меня были дру-
зья и подруга трех национальностей: казах, украинец и немка. Мы
прекрасно ладили. Ходили в лес собирать ягоды, грибы. Читали
книжки, прыгали через веревку.
Первый музыкальный дебют был перед школой (в селе). Меня
поставили на табуретку, а я пел: «В Москве, в отдаленном районе,
пятнадцатый дом от угла, чудесная девушка Тоня согласно прописке жила…». Тоня была моей нянечкой. Когда она выходила замуж,
я был уверен, что ее кто-то насильно увозит из нашей семьи.
А.М.(муж.1946г.р.)
Мои прадеды пришли в Сибирь в 1908 г. из двух старинных
губерний России: Смоленской и Курской. Соответственно, подростками с ними прибыли и мои дедушка и бабушка. Столыпин-
ские переселенцы водворились в с. Галактионово Минусинского
уезда Енисейской губернии. Мой дед после женитьбы батрачил.
Бабушка рассказывала мне, что в батраках они были всего год,
так как заработанных денег им хватило для того, чтобы поставить
избу и начать создавать свое хозяйство. Дед с приходом Советской
власти был ярым противником коллективизации и председателем
колхоза — то же повторилась и с моим отцом. Человек, явно не
сочувствующий советской власти, стал членом партии и даже политработником. Родился мой отец, Василий Васильевич, в самом
начале 1917 г. и в годы коллективизации уже многое что понимал.
Он явно не мог сочувствовать властям, которые рушили хозяйства
самых трудолюбивых и уважаемых в деревне крестьян. Он видел
это горе, эти слезы, он сжимал кулаки, когда его сверстников, его
друзей вместе с родителями увозили куда-то навсегда под конвоем.
Много лет спустя, уже после войны, я слышал, как мой отец и его
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]