Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Политическая и социокультурная идентичность научно-педагогического сообщества поколения советских беби-бумеров (по материалам воспоминаний преподавате
.pdf
Глава . Профессиональная карьера беби-бумеров в эпоху позднего социализма
в нормальной квартире. Я как раз вернулся из стройотряда, и у меня были деньги, которые я все отдал за квартиру.
В период аспирантуры случился мой первый контакт с КГБ.
В 1975 г. я отправился собирать материалы в Центральный государственный исторический архив. С оплатой командировок у аспирантов
было тогда туго, но справедливо-уравнительно: каждый мог полу-
чить на поездки в архивы по 100 руб. в год. Самой большой пробле-
мой для командированных по тем временам была проблема с жильем.
Гостиницы, как и всё в той стране Дефицитландии, были нам недо-
ступны: свободных номеров никогда не было, да и цена в 2,5–3,5 руб.
была нам тоже недоступна. Нам же на целый месяц. Тут нам повезло.
Из командировки оттуда только что вернулись наши коллеги и поделились паролями и явками. Оказывается, на Васильевском острове
в общежитии ЛГУ [Ленинградского государственного университета] был такой комендант-прохиндей, который пускал к себе пожить
за 1 руб. в сутки. Разумеется, без всяких квитанций, но они нам и не
нужны были… Общежитие казалось обычным студенческим общежитием, и мы поначалу не обратили внимания на некоторые его
особенности. В комнате, отведенной нам, жил аспирант-филолог Ар-
кадий, трудившийся над диссертацией по какому-то староанглийскому языку. Он-то нас и посвятил в особенности этой пятиэтажки.
Оказывается, это было общежитие для аспирантов и стажеров из
«капстран». Рядом стоял более высокий корпус — его звали «тре-
тий мир». Нам это всё было интересно, но не очень. Однако мы поинтересовались, а каким образом ты, Аркадий, сюда попал. Ответ
был уклончивым… Однако в первый же выходной он затащил нас
таки в пивнушку: мы, мол, должны же ему — старожилу — «про-
ставиться». Там мы его угостили пивком, и он разговорился и да-
же проговорился. Аркаша признался: он стукач и подсадная утка.
Оказывается, в этом общежитии, действительно, обитают аспиранты и стажеры из США, Англии, Франции, ФРГ и т. п., но в каждой
комнате (как-то случайно!) проживает и один отечественный аспирант. Понятно для чего. На наш вопрос, как же ты, Аркаша, докатился до жизни такой, он ответил, что случайно попался на неблаговидном деле и кгбшники его стали шантажировать. Ему пригрозили
11
Е. В. Черненко
12
исключением из университета и волчьим билетом или даже посадкой,
и он сдался. Аркадий сказал, что это универсальный прием, и все ос-
тальные живущие здесь советские аспиранты тоже чем-то скомпро-
метировали себя и попали в сети спецслужб. Вот так я еще в 1970-е гг.
случайно узнал про то, чем в будущем будет заниматься помощник
проректора ЛГУ по работе с иностранными студентами заштатный
подполковник КГБ В. Путин.
Работая в архиве, мы познакомились с молодыми американскими историками, которые тоже жили в нашем корпусе. Они были
на десятимесячной стажировке в ЛГУ по программе научного обмена аспирантами и стажерами-исследователями со США. Это же
был период «разрядки напряженности». Из четырех я помню име-
на трех: Норман Наймарк, Генри Хиршбил и Грегори Фриз, с которыми мы стали часто общаться. В архиве мы разговаривали обычно в курилке, а вечером очень часто ходили друг к другу в гости.
И тех, и других можно было понять: нами двигало огромное взаимное любопытство. Особенно нас можно понять: мы ведь жили
в Сибири, за границей не бывали, ни разу не видели живьем ино-
странцев, а тут — американцы, которые сносно говорят по-русски
и которых можно расспросить о житье-бытье на другом полушарии, поговорить об истории и их методах и методологии. Нам, про-
живающим не только за железным занавесом, но и в местах очень
отдаленных, было всё крайне интересно, и мы забрасывали своих
новых знакомых бесконечными вопросами. Практически каждый
вечер мы с Виктором приходили в общежитие, наспех съедали свой
ужин, который состоял из кефира и хлеба, и отправлялись в гости
к американцам. Они были тоже не против часто общаться и беседовать. Правда, вначале они держались несколько пассивно и настороженно и в основном только коротко отвечали на наши вопросы.
Как позднее они признались, они опасались провокаций. Их ведь
должным образом проинструктировали. Подозрения наших гостей,
в общем, были небеспочвенными: в практике КГБ были именно такие приемы. Мы в первые дни знакомства дали повод для таких по-
дозрений, так как жадно набросились на них с чисто политически-
ми вопросами, причем формулируя их очень прямолинейно.
Глава . Профессиональная карьера беби-бумеров в эпоху позднего социализма
Кроме массы общих вопросов «за жизнь», чаще всего мы говорили и даже спорили о сути нашей науки — истории. Разногласия
тут выявились принципиальные. Мы были уверены, что история —
это наука, близкая к точным. У нас же была основательная методологическая база в виде марксистской доктрины, у нас были четкие критерии и компас, а у наших оппонентов всего этого не было.
Именно поэтому они и не считали историю наукой безоговорочно.
Мы — марксисты — смело давали оценки всему происходившему
в истории, причем были в этом очень категоричными. Мы твердо
знали, что такое хорошо и что такое плохо, что положительно, а что
отрицательно, что является прогрессивным, а что — регрессом или
реакцией. В руках у нас был очень верный — «единственно верный» — путеводитель и прожектор, освещающий нам путь в изу-
чении прошлого: марксизм-ленинизм. А вот они-то, буржуазные
ученые, блуждали в архивных залежах документов, как слепые котята. Они и не ведали, где тут право, а где лево, куда вперед, а куда
назад. Как так, не имея точки опоры, не имея системы координат
с ее прямыми осями, пытаться разобраться в событиях прошлых ве-
ков?! Это ж только можно как-то нейтрально, бесстрастно и безоценочно описать эти события и всё. Тут американцы соглашались
с нами — да, честно и объективно описать. «И всё?» — изумлялись
мы. «А тогда зачем всё это?» «Как зачем? Для того чтобы знать прошлое», — очень наивно и по-детски отвечали нам оппоненты. Мы
откровенно смеялись над ними. Получается, что история должна
только удовлетворять человеческое любопытство?! А в чём тогда
ее польза для общества? Она же должна давать полезную информацию для прогрессивных преобразований, наседали мы на американцев. Только для того мы и изучаем прошлое, чтобы выстроить
правильное будущее. Мы их пытали: «А какая тогда у вас философ-
ско-теоретическая база?» (это был вопрос под дых). Гости мялись,
и один из них с трудом нашел, что ответить, — «эклектика». Я тут
вообще чуть со стула не упал: у нас это было ругательное слово,
а здесь человек, считающий себя историком, признается в таком
страшном грехе. Эклектика — это полная мешанина принципов
и подходов, никаких единых точек отсчета, никаких общих базовых
1
Е. В. Черненко
1
понятий. В одном случае мы опираемся на одну теорию, потом —
на другую, затем — на третью. Но так нельзя выстроить четкую
внятную концепцию своего труда, согласующуюся с работами других авторов. Так ведь историки перестанут понимать друг друга:
потеряют общий язык и признанную всеми единую систему категорий, понятий и терминов. «Зачем стремиться к такому единому
пониманию процессов истории?» — спрашивает нас в ответ оппонент. «Но тогда это уже не наука!» — кричим мы хором с Виктором. «Ну да. Мы вам это и говорили сначала». Мы разводим руками, а американцы развивают этот антинаучный тезис: «Вот у нас
в США примерно тысяча историков России. И все они пишут ста-
тьи и книги. И у нас есть, соответственно, тысяча концепций исто-
рии России». Вот — договорились! Всё — добили!
У КГБ руки длинные, и дотянуться до Томска им не составляло
труда. В первый же день по прибытии, когда я выходил из отдела
аспирантуры, доложив там о своем возвращении из командировки,
меня остановили в коридоре «вежливые люди» в черном и предло-
жили пройти в первый отдел. Так называлось таинственное поме-
щение за толстыми дверями, о котором ходили разные слухи, но
толком никто не знал, чем занимается этот «первый отдел» (а где
был второй, третий?).
Далее рассказывать не очень интересно, так как мне долго
там рассказывали всякие стандартные страшилки о происках ЦРУ
и других империалистических разведок. Я даже вступил с ними
в спор, доказывая, что мы имели дело с настоящими учеными-историками, а не с разведчиками. Они иронично посмеивались над
моей наивностью и доверчивостью. Прежде всего чекистов инте-
ресовало, обрабатывали ли нас американцы в политически-идеологическом смыслах. Тут я как на духу отвечал, что этого не было.
На самом деле, даже когда у нас с новыми друзьями сложились
доверительные отношения, всё-таки в разговоры о политике они
втягивались не очень охотно. Может быть, боялись прослушек, так
как большинство разговоров было в помещениях (дело было зи-
мой), может быть, нам всё же не до конца доверяли или знали, что
потом нас всё равно будут допрашивать и мы можем проговорить
-
Глава . Профессиональная карьера беби-бумеров в эпоху позднего социализма
ся. Боялись они главным образом того, что их за плохое поведение
могли раньше времени выслать из СССР, а потом больше никогда
не пустить работать в советские архивы, а они ведь были историками России, и отлучение от исторических источников было для
них губительным. Десятимесячная стажировка была для них подарком судьбы. Поэтому антикоммунистической пропагандой они
точно не занимались.
Но был один момент, который я сознательно скрыл от допрашивающих меня кгбшников, так как его-то они и могли расценить
как пропаганду. Однажды вечером ко мне в комнату зашел Норман
Наймарк и молча (молча!) протянул мне газету «Das Parlament». Он
знал, что я сносно владею немецким, по крайней мере, газетный
текст понимал без словаря. Там на целый разворот была статья (или
интервью) Роя Медведева. Норман строго мне сказал, чтобы завтра
утром я газету эту вернул ему (не хотел оставлять улик?). Эту статью я читал очень жадно. Это была азбука нашего диссидентства,
о котором мы в Сибири практически ничего не знали. Рой Медве-
дев прошелся по всем основным актуальным и важнейшим полити-
ческим и социально-экономическим темам. Для первого знакомс-
тва с инакомыслием в СССР это была очень подходящая статья:
компактно и четко обо всём. Впечатление было колоссальным: какие-то мои незрелые кустарные мысли и наметки были здесь развиты до логического конца и грамотно изложены. У меня самого
до этого момента были только сомнения и вопросы, а тут я читал
ответы на них.
С начала 1980-х гг. я стал участником затяжного конфликта
с парторганизацией ОГУ [Омского государственного университета],
в частности — с секретарем Шлапаком. Поводом для конфликта
стала история с незаконным получением квартиры секретарем пар-
торганизации. Меня подвергли травле, которая тянулась до 1986 г.
После первого семестра в начале 1986 г. я уехал на ФПК [факультет повышения квалификации] в МГУ и на время исчез из поля
зрения моих преследователей. Будучи в Москве, я на время сильно
отвлекся от моих омских проблем и усердно собирал материал к до-
кторской диссертации. Как я уже говорил, всегда в командировках
1
Е. В. Черненко
1
историки жадно работают в архивах и библиотеках, экономя для
этого время на всем. И вдруг я где-то в апреле 1986 г. получаю
письмо от ректора Омского педагогического института, профес-
сора Вениамина Михайловича Самосудова. Он приглашал меня
на должность заведующего кафедрой истории СССР досоветского
периода в свой вуз. На новом месте я освоился довольно быстро,
так как работа была мне знакома, а коллектив кафедры и факультета принял новичка хорошо и отнесся ко мне вполне благожелательно. Особенно близко в короткий срок мы сошлись со старшим
преподавателем Константином Александровичем Чуркиным, как-то
мы сразу почувствовали друг в друге единомышленников. Правда,
на кафедре долго мой новый друг не задержался. Перестройка всё
более давала о себе знать: в лидеры партийных организаций были
востребованы люди совсем другого толка, нежели в период застоя.
И Константина именно с учетом его передовых взглядов, которые
он не скрывал, двинули в секретари парткома. Это было очень зна-
ковым событием! Подумать только: секретарь парткома — мой
друг?! Такого уж никак не могло бы случиться в прежние времена.
Те — предыдущие — были совсем из другого теста. Кстати, и рез-
кое повышение по партийной лестнице Игоря Моренко — сразу до
секретаря горкома — было тоже из этой оперы.
Что же касается политизированных аспектов биографии, то тут
самое время рассказать про мою деятельность в качестве лектора
общества «Знание», так как именно это занятие сыграло большую
роль в моей дальнейшей судьбе. Еще в университете я втянулся
в эту работу, причем постепенно. Поначалу я читал лекции на заводах и в учреждениях только на исторические темы, и спрос на них
был невелик: в лучшем случае по одной лекции в неделю. Со време-
нем я почувствовал вкус к такой популяризации исторических зна-
ний: было интересно рассказать малоподготовленным слушателям
что-то серьезное и сложное понятным им языком. Для чего еще су-
ществуют историки, как не для того, чтобы доносить до народа свои
изыскания в этой области?! Естественно, я пытался в каждой теме
найти что-то новенькое для слушателей, то, чего они не слышали
на уроках истории в школе и не могли прочесть в газетах. Исходя
Глава . Профессиональная карьера беби-бумеров в эпоху позднего социализма
из таких благих намерений, я и здесь немного свихнулся в крамо-
лу. Так, в лекции на тему «Гражданская война в Сибири» я старался поведать слушателям то, чего они заведомо не знали. А не знали
они почти ничего о фигуре и деятельности Верховного правителя
России Колчака, а ведь его столицей и был Омск. Смещению акцен-
тов моих лекций на персону лидера Белого движения поспособс-
твовали сами слушатели: они проявляли большой интерес к судь-
бе этого человека и задавали много вопросов на эту тему. Так как
вопросы было принято задавать по окончании лекции, это мероп-
риятие в итоге сильно затягивалось, но народ не торопился расхо-
диться. Поэтому мне пришлось, согласно пожеланиям трудящихся,
всё больше отводить места рассказу об адмирале уже в основной
части беседы, т. е. удельный вес материала о Верховном правителе
постепенно возрастал. Теперь я могу признаться, что со временем
все полтора часа лекции стали уходить на повествование о биогра-
фии Александра Васильевича, начиная с его участия в Русско-японской и Первой мировой войнах, с его географических экспедиций
и т. д. Повышенное внимание слушателей, наверное, объяснялось
не только новизной текста лекции, но и тем, что они воспринима-
ли содержание беседы как что-то запрещенное: ведь в официаль-
ной литературе они такого не могли прочитать. А запретный плод
сладок. Потом заработало «сарафанное радио»: люди рассказывали
своим знакомым про интересные лекции, а те требовали от своих
профсоюзных организаторов тоже заказать через общество «Зна-
ние» этого лектора. Число заявок на мои лекции стало возрастать.
Мой переход в пединститут никак не сказался на моей лекторской
работе в народе: в Областном обществе «Знание» меня уже хоро-
шо знали и обильно присылали путевки по новому месту работы
и на домашний адрес.
Где-то осенью 1986 г. я попробовал почитать лекции на тему
«Белые пятна в истории СССР», в которых, прежде всего, говорил
о коллективизации и о сталинских репрессиях. Эти лекции пошли,
что называется, «на ура». Количество заявок стало зашкаливать, по-
рой присылали по шесть путевок на неделю и более. Уже не редко-
стью стало проведение двух общественных лекций в день. А потом
1
Е. В. Черненко
1
меня стали «бросать» и на село. Я попал в число лучших лекторов
области и получил грамоту от Всесоюзного общества за подписью
академика Басова.
Медленно-медленно менялась обстановка в стране. Никто пока
не знал, насколько далеко зайдет Горбачёв в своих начинаниях. Он
ведь не сразу стал употреблять слово «перестройка», он вначале заговорил об «ускорении». Но это же слово употреблял и Андропов,
так что пока ничего принципиально нового мы не слышали от генсека. Когда же Горбачёв пустил в оборот словечко «перестройка»,
не разъяснив смысл и содержание этого понятия, мало кто в стране
понял, что это означает. Перестройка для меня, историка, означала,
что теперь я могу открыто говорить всё, что думаю, говорить правду и одну только правду.
Пиком моей лекторской деятельности можно назвать лето
1988 г. Город я к тому времени уже почти весь «обчитал», побы-
вал и во многих сельских районах. Оставалось теперь покорить какую-нибудь другую стихию. Речники, прослышав о популярности
моих лекций, «подарили» мне пароход. Но только на одно лето, на
одну навигацию. Мне предложили пройти от Омска до Салехарда
на агиттеплоходе «Макаренко» и прочитать свои лекции на всех
попавшихся на пути теплоходах, буксирах и толкачах. Никаких
гонораров не предлагалось. Я согласился поработать за такое пу-
тешествие. Это была интереснейшая поездка. Пока мы плыли по
Иртышу и Оби, всё было замечательно, лекционная нагрузка была
вполне приемлемой, оставалось время и на отдых, и на чтение, и на
любование берегами. Но оказалось, что главная работа нас ожидала в Салехарде. Там на рейде всегда скапливалось большое количество теплоходов, ожидавших разгрузки или погрузки. Команды
судов, стоявших на якоре по несколько суток, изнемогали от безделья и скуки, поэтому появление в акватории лектора для них уже
было подарком: всё-таки развлечение. Слушали лекции в полной
тишине, внимание было абсолютным. Тут я в полной мере ощущал
себя Историком. Моя работа была востребована! Те самые трудя-
щиеся, которые «кормили меня и одевали», наконец, получали от-
дачу от вложений в интеллигента. Вот тогда мне захотелось назвать
Глава . Профессиональная карьера беби-бумеров в эпоху позднего социализма
свою профессию и работу «миссией». Мне показалось, что я могу
теперь сказать весьма высокопарно: меня мой народ послал в архивы и библиотеки, чтобы я там позанимался и принес им правду.
Такая работа без всякого гонорара по 12 ч в сутки (стоял еще по-
лярный день) приносила неописуемое удовлетворение. Это было
оправдание своего существования. Совсем было не жалко, что на
эту поездку ушел полностью мой длинный преподавательский отпуск, всё лето.
Мой поход в обком (апрель 1988 г.), где я открыто вещал совершенно крамольные вещи, был, конечно, знаменательным. Перестройка явно дошла и до провинции, и партийные органы стали
работать действительно по-новому. Шло заметное и даже массовое
обновление кадров партийных работников, особенно в идеологических отделах. Вместо грубых держиморд, которые могли толь-
ко командными окриками по-военному давить и заставлять всех
бездумно исполнять директивы партии, в комитеты пришли люди
интеллигентные, мягкие, умеющие разговаривать с оппонентами,
пытавшиеся не угрожать инакомыслящим, а дискутировать с ними, убеждать их. Так, кроме Игоря Моренко, на работу в райкомы
перешли и другие вузовские преподаватели и журналисты. В Советском райкоме секретарем по идеологии стал мой коллега по
университету Виктор Люшня, а в Центральном районе этот сектор
возглавила пришедшая из газеты Галина Татаринова. Таких десантов интеллигенции в кадры партработников никогда ранее не наблюдалось. Эти новички пробовали использовать и новые приемы
работы. Так, при Центральном райкоме появился дискуссионный
партклуб, куда тут же устремились местные продвинутые «мыслители-перестройщики». Галине Татариновой удалось привлечь туда
много интересных, думающих людей и сделать заседания клуба
в повестку дня самые острые политические, социально-экономи-
ческие и этические проблемы. Дискуссии проходили очень бурно
и затягивались до позднего вечера.
Надо ли говорить, что я там прописался на ПМЖ [постоянное
место жительства] и выступал на каждом заседании и не по одному
1
Е. В. Черненко
10
разу. С самим умным и обаятельным секретарем по идеологии ус-
тановились очень хорошие человеческие отношения, что было не-
мыслимо в прежние времена. Галине Николаевне мы полностью доверяли. Не знаю, что о таких клубах думало высшее партийное руководство, но мы видели, что Татариновой самой было очень интересно заниматься этой дискуссионной площадкой, и делала это она
не для галочки, что тоже было большой новизной в партработе.
Напрашивается вопрос: почему это штатные партийные функционеры так терпимо стали относиться к нам — инакомыслящим?
Почему они пускали меня в обком с такими «разлагающими» лекциями, разрешали заседать под крышей райкомов партклубам, где
совсем неограниченно и бесцензурно звучали весьма смелые речи?
На то время ответ понятен. Партия по-прежнему должна была не
только наблюдать, но и возглавлять абсолютно все процессы, протекавшие в стране. Она хотела сохранить свое положение «руководящей и направляющей силы» советского общества. А перестрой-
ка — это детище КПСС, поэтому парторганы и не хотели упускать
бразды правления этим движением. Такая смелость партийцев была
тоже своеобразной отрыжкой тоталитаризма: Горбачёв и его спод-
вижники были абсолютно уверены, что они смогут регулировать
происходящие процессы и удержать весь ход событий в нужном
партии русле. Мы хотели быть святее папы римского, если под «папой» понимать всю партбюрократию с ее ЦК. В наших глазах ситу-
ация выглядела таким образом: Горбачёв, прогрессивный политик,
задумал вернуться к чистым истокам и построить демократичес-
кий социализм с человеческим лицом. Дело очень хорошее. Но он
находится в положении заложника, он окружен деятелями старого
пошиба: в партаппарате, начиная с Политбюро и кончая райкомами и заводскими парткомами, преобладали его тайные или явные
противники. Надо было помочь преобразователю. И мы, засучив
рукава, как хунвейбины, отчаянно бросились в атаку на консерва-
торов в партии, которые испохабили светлые идеи и приспособили
советский социализм к своим личным корыстным интересам. Сам
Горбачёв ведь призывал не к какому-то отступлению от принципов
социализма, а ровно наоборот: на какое-то время самым модным
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]