Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Перформанс анализа позиции юнгианства и иудаизма
.pdf
Аналитическая сессия с палестинцем в израильский День памяти
лестинцев, что неявно делает их мучителями и создает восприятие
конфликта с точки зрения победителей и проигравших.
Отказ, полученный Мохаммедом от отца его невесты, активировал комплекс жертвы/палача, который доминировал в его психике,
особенно его боязнь стать палачом, подобным своему отцу. Мохам-
мед также нуждался в мемориале – мемориале по его супружеской
жизни с возлюбленной, в которую он только недавно поверил, которая должна была начаться. Мохаммед в своей личной и коллективной жизни был встроен в динамику жертвы/палача. В этой динамике вы либо слишком сильны, либо слишком слабы, либо слишком
агрессивны, либо недостаточно агрессивны. Здесь нет середины,
нет третьего, того, что способно удержать вместе противоположности. Свидетельствование, увековечивание памяти, воображение
и рефлексия создают потенциал для этой отсутствующей третьей
точки зрения. Наш столь разный опыт переживания мемориальной сирены, то, что я стоял, а он сидел, физически так близко друг
к другу, но отдаленные друг от друга культурными границами, помог создать новый вид пространства вне комплекса жертвы/палача
и помочь Мохаммеду по-новому испытать то, что произошло. В ре-
зультате ему, пожалуй, впервые удалось по-настоящему закончить
отношения, а затем оплакать их конец, чтобы символически пройти
путь от Дня памяти к Дню независимости.
Обсуждение
Терапевтический контейнер всегда находится в более широком куль-
турном контексте. Вследствие этого аналитическое взаимодействие неизбежно происходит в сложной взаимосвязи между очень
личными отношениями, с одной стороны, и соответствующими
им коллективными идентичностями аналитика/клиента, с другой.
Как утверждает японский аналитик Хигучи, мы должны «признать,
что отношения [клиента] с аналитиком – это не только отношения
между ними двумя. Они включают в себя уровни семьи, социальной группы, локации внутри страны и так далее. Если вы встречаете
человека, вы также встречаете всю его семью, культуру и общество»
(Higuchi, 2010, p. 246).
Я верю, что аналитики часто избегают культурного и полити-
ческого конфликта. Самуэлс в новаторской работе об использова-
нии политического материала в клинических условиях говорил, что
81
В кабинете аналитика: когда буквальное угрожает символическому
пациент учится не говорить о политических вопросах в процессе
анализа (Samuels, 1993).
Ури Адар, израильский психоаналитик и борец за мир, делится
опытом работы с израильтянами правых убеждений: «Когда я выра-
жал свое собственное мнение [левое крыло], я убеждался, что наше
политическое противостояние определенным уникальным образом
способствовало терапии» (Hadar, 2013, p. 201).
Избегание работы с коллективным конфликтом является попыткой вывести анализ за рамки конфликта, избегая реколлективизации. Майкл Горкин, изучавший психотерапию среди еврейских
терапевтов и работавший с клиентами – израильтянами арабского
происхож дения (Gorkin, 1986, p. 69–79; 1996, p. 159–176; Gorkin et al.,
1985, p. 215–230), обнаружил, что арабские пациенты часто хотят по-
лучить совет, в то время как еврейский терапевт проявляет чрезмерное и двойственное любопытство к культуре пациента или стремит-
ся полностью избежать конфликта.
Я полагаю, что мои противоречивые чувства, как израильтянина и аналитика, связанные с опытом переживания мемориальной
сирены, в конце концов дали мне более глубокое понимание опы-
та Мохаммеда как жертвы – и в личном, и в коллективном аспекте.
Пользуясь терминологией Фордхама, я называю этот опыт «синтон-
ный культурный контрперенос».
Я чувствую, что одна из главных задач аналитической работы – оставить прошлое в прошлом, чтобы настоящее могло разворачиваться, свободное от предопределяющего давления прошлого.
Отдать дань памяти – это оставить прошлое в прошлом, чтобы оно
не доминировало над настоящим. Мы стоим лицом к лицу с прошлым, чувствуем его присутствие и помним. Таким образом, увековечивание памяти занимает центральное место в процессе анализа.
Это поиск места для прошлого в настоящем. Как ни странно, молчаливая встреча во время сирены позволила пациенту начать про-
цесс отношений без заранее принятых ограничений, где он мог бы
быть сильным, но не беспокоиться постоянно о том, что перейдет
грань, став чрезмерно сильным, довлеющим или оскорбительным.
Я хочу закончить отрывком из стихотворения израильского
поэта, выходца из Германии, Иегуды Амихая.
Мир – это не прекращение огня…
Мир
82
Аналитическая сессия с палестинцем в израильский День памяти
Без грохота молота, что перековывает мечи на орала,
Без слов,
Без стука тяжелого штампа-печати:
Да будет свет, плывущий, как ленивая пена морская.
Чуть-чуть отдохнуть от ран –
Кто назовет это исцелением?
(И стоны сирот передаются из поколения в поколение –
Эстафета, в которой никто не уронит палочку).
Да придет он –
Как дикие полевые цветы,
Внезапно,
Ведь у поля должен быть он:
Дикий, полевой мир
1
.
(Amichai, 1996)
1 Пер. Виктории Райхер. – Прим. ред.
БОЛЕЗНЬ АНАЛИТИКА
1
Вступление
В Махабхарате, великом индийском эпосе, звучит вопрос: «Каково
величайшее чудо этого мира?».
Подождите минутку и подумайте, что бы вы могли ответить.
Ответ из Махабхараты: «Наибольшим чудом является то, что
люди видят болезнь и смерть вокруг себя и все же думают, что это
никогда не случится с ними самими».
Миф о Вечном аналитике
Аналитики страдают от этого величайшего чуда.
Когда мы начинаем анализ, мы вселяем в пациентов скрытую
уверенность, что все время, пока они будут нуждаться в нас, мы бу-
дем живы и здоровы. Даже когда работа с пациентом заканчивается,
мы часто говорим: «Моя дверь всегда открыта», как бы показывая,
что будем готовы принять пациента в случае необходимости. Такое
отношение основано на «иллюзии неопределенного срока прак-
тики» (Illness in the…, 1990), которую с архетипической точки зре-
1 Выступление на международной конференции МААП. Москва, июнь
2011 года. Расширенная версия статьи: Illness in the Analyst: Implications
for Clinical Practice // Facing Multiplicity: Proceedings of 16
Congress of Analytical Psychology / Ed. Pramila Bennett. Einsiedeln,
Switzerland: Daimon Verlag, 2010.
th
International
84
Болезнь аналитика
ния можно было бы назвать мифом о Вечном аналитике, вселяющем
веру, что мы будем жить вечно и вечно будем способны оказать помощь.
Но все мы когда-нибудь заболеем, более того, заболеем серь-
езно и в какой-то момент умрем. Часто мы умираем так, что наша
смерть оказывается ударом для тех самых пациентов, о которых мы
заботимся. Конечно же, болезнь и умирание – это то, с чем должен
столкнуться каждый человек, но для нас, аналитиков, она имеет
особое значение и уникальные последствия. Болезнь часто удивляет
нас, как это произошло в моем случае. Ничто нас к этому не готовит.
Мне удалось с грехом пополам пройти свой путь до конца и научиться
на собственных ошибках, но я хотел бы, чтобы меня научили этому
до того, как все случилось.
Идея этой работы – бросить вызов мифу о вечном аналитике
и противостоять неизбежной реальности Раненого целителя. Цель
статьи – совместно прийти к выводам, как лучше справляться с этой
проблемой, и, руководствуясь юнгианским подходом, найти возможности духовного роста в самом сердце болезни.
Мой первоначальный интерес к серьезной болезни аналитика возник, когда у моей ученицы в конце обучения обнаружили рецидив рака молочной железы. Мне довелось с близкого расстояния
видеть, как она общалась с пациентами и вела их, несмотря на ухудшение своего состояния. Я и другие коллеги «прикрывали» ее, когда
она проходила лечение в США и неожиданно умерла. Я вспоминаю,
как звонил ее потрясенным пациентам, одному за другим, чтобы
сообщить, что их любимый аналитик умерла и у них даже не было
возможности попрощаться.
Я был потрясен до глубины души, когда в конце моего собственного анализа мой аналитик попал в больницу. Я посетил его
в больнице и очень ярко помню его беспомощным, в пижаме. Хотя
я встречался с ним за пределами аналитического контейнера, это
переживание стало для меня на редкость позитивным. Кроме того,
я опрашивал аналитиков, которые были серьезно больны, и паци-
ентов, аналитики которых умерли или стали недееспособными, чи-
тал отзывы в психоаналитической литературе. Как ни странно, нигде, за исключением одной статьи Памелы Пауэр из Лос-Анджелеса,
я не нашел обсуждения этой болезненной темы с юнгианской точки зрения.
85
В кабинете аналитика: когда буквальное угрожает символическому
Активное воображение
Я хочу начать с активного воображения.
Для тех из вас, кто не был болен: представьте себе, что вы сидите в кабинете врача. Вы пришли, потому что чувствуете себя немного более уставшим, чем обычно, вот уже несколько сессий подря д вам было трудно сосредоточиться, вы ч увст вуете раздражающ ую
незнакомую боль. Вас ждет врач, который расскажет о результатах
анализов крови.
Как вы себя чувствуете? Как вы переносите ожидание прибытия врача?
Врач входит и сообщает, что у вас рак. Вам понадобится химиотерапия, а затем лучевая терапия в течение ближайших шести
месяцев.
Прогноз остается неопределенным.
Как вы себя чувствуете? Что вы хотели бы сделать в первую
очередь?
Изменилось ли ваше отношение к пациентам?
Что вы им скажите?
Мой опыт переживания болезни
Первая задача для аналитика – проработать болезнь, оплакать здоро-
вое прошлое и понять физические, эмоциональные и практические
последствия болезни. Войти в мир больным. Мир больного отлича-
ется от мира здоровых. Аналитик должен проработать его сам, пре-
жде чем он сможет сделать это для своих пациентов и вместе с ними.
Я, например, вел дневник, которым делился с друзьями по элек-
тронной почте. Я знаю, что читать эти записи им часто было трудно.
Но для меня выразить происходящее и поделиться переживаниями
с моим виртуальным сообществом было исключительно полезно.
Я хочу сначала показать некоторые избранные отрывки из мо-
его поэтического дневника, написанного в то время.
К вечеру становится еще труднее дышать,
И боль подкрадывается в любом положении.
Я не знаю, что мне поделать с собой.
Впервые
Я чувствую себя настолько несчастным.
Я не могу смотреть в глаза новой бессонной ночи.
86
Болезнь аналитика
Вот и мой первый страшный сон:
Я еду с женой в машине по городской улице.
Мы спускаемся по небольшому наклону,
И я хочу притормозить,
Но не могу перенести ногу с педали газа на тормоз.
Нога мгновенно парализована.
Я взываю о помощи…
Лежа без сна в предрассветных сумерках,
Я думаю о вчерашней последней записи:
«Я буду от души смеяться над этой лимфомой…»
и начинаю рыдать.
Лимфома и в костном мозге,
в сгустках, и больше того: заражен тазовый лимфатический узел,
скрыт и недоступен.
Но настоящий шок приходит,
когда я спрашиваю о стадиях.
Я думал, наивный, раз не было никаких заметных лимфоузлов,
то это была первая стадия
или вторая.
Мой врач колеблется, и я знаю, что это плохо.
На иврите я говорю: dugri – «Скажи мне прямо».
Я был сильным,
глядя смерти в глаза,
но я не готов к ее ответу:
«Четвертая стадия».
Сегодня анализов нет.
Я не пациент, я сам забочусь о моих пациентах.
Думаю, мне нужно написать список всех теперешних пациентов
просто на всякий случай,
на случай моей смерти.
и внезапно я зарыдал
впервые с того момента, как я услышал диагноз,
один
в ванной.
Я иду в свой кабинет и делаю этот список,
готовлю копии, чтобы дать коллегам
на тот случай, если сессию придется отменить,
когда у меня будет химиотерапия или что-то худшее.
87
В кабинете аналитика: когда буквальное угрожает символическому
Остаток дня я сижу и слушаю других людей.
Одна дама, профессиональный психиатр,
вспоминает жестокое поведение ее отца,
а затем мужчин в ее жизни.
Она рыдает: «Я сломана, настолько сломана».
Позже я хочу перевести ее к другому аналитику,
но она плачет снова, говоря: «Вы не понимаете,
Я не могу пойти к другому аналитику. Я просто не могу».
Другой молодой человек собирается жениться.
Каждый момент радости приносит боль утраты отца, убитого
террористами.
Он говорит, что никогда не будет счастлив снова, даже в день
собственной свадьбы.
Внезапно меня охватывает ужас, что судьба моих детей будет
такой же.
Проработка болезни – непрерывный процесс.
Дилемма трех медведей: сколько рассказать?
Для заболевшего аналитика следующей крайне важной дилеммой
становится вопрос, что именно он может рассказать пациентам. Стро-
гие фрейдисты утверждают, что рассказывать ничего нельзя. Фрейд
задал этому тон, скрыв первую онкологическую операцию не толь-
ко от больных, но и от своей семьи! Фрейд не желал обсуждать свою
болезнь (Jones, 1957, p. 13), но признавал, что отрицает возможность
обсуждения аспектов переноса из-за озабоченности заболеванием
(Schur, 1972, p. 382). Эйслер писал: «Когда аналитик отрицает свою
болезнь, кажется неизбежным, что и пациент будет отрицать свою»
(Eissler, 1977).
Многочисленные примеры выявили, насколько разрушительным может быть этот подход. Чувство реальности пациента подрывается (например, когда аналитик интерпретирует вмешательство
в вопросы здоровья как желание: «Почему вы хотите видеть меня
больным?»). Ситуация может быть худшей для обучающихся кандидатов. Коллеги по сообществу часто знают больше об обучающем
аналитике, чем его кандидаты. Перерывы в клинической работе не-
редко оказываются травматическими и лишенными возможности
проработки.
88
Болезнь аналитика
Я решил назвать вопрос выбора того, когда и сколько рассказывать,
дилеммой трех медведей в связи со сказкой, где маленькая де-
вочка забрела в дом трех медведей. Она там сидела и спала на стульях и кроватях, кажущихся на первый взгляд то слишком твердыми,
то слишком мягкими и, наконец, «в самый раз». Рассказать слишком мало – слишком мягко для пациента, это ошибочная попытка
защитить его. Рассказать слишком много может быть слишком жес-
токо, ведь аналитик представляет собой центр внимания пациента.
А как тогда «в самый раз»?
1
Один автор пытался дать формулу разрешения дилеммы трех
медведей с точки зрения стадий ана лиза: ничего не говорить тем, кто
в процессе анализа; рассказать все пациентам с поддерживающей
психотерапией; сказать только часть тем, у кого анализ заканчива-
ется; минимальное раскрытие для тех, кто на промежуточной ста-
дии. Мало кто согласился с его слишком гладкой формулой, и все же
это подчеркивает необходимость поиска индивидуализированного
подхода к потребностям каждого пациента.
Позвольте мне привести личный пример того, как можно ска-
зать слишком много и слишком мало.
Когда я заболел, одним из моих пациентов был врач. После того
как мне поставили диагноз, я изучил огромное количество фактов
1 Обратимся к Памеле Пауэр, юнгианскому аналитику из Лос-Андже-
леса, которая проводила анализ с Эдвардом Эдингером. «Я работала
с моим бывшим аналитиком еженедельно, порой два раза в неделю,
и в течение последних нескольких лет – раз в две недели. Я пришла
на свою обычную назначенную встречу в начале мая 1998 года. Мой
бывший аналитик нача л сессию сообщением, что у него диагностиро-
вали рак легких с широко распространенными метастазами. Он ска-
зал мне, что с раком мочевого пузыря он жил уже более 20 лет, и вот
теперь пошли метастазы. Кроме того, он сообщил мне, что врачи дали
ему 9–12 месяцев жизни. Говоря через силу, он ответил на мой невы-
сказанный вопрос: „Вам, наверное, интересно, какое влияние это бу-
дет иметь на нашу работу. Я планирую продолжать встречаться с вами
до тех пор, пока я буду чувствовать себя достаточно хорошо“.
Когда я вернулась на следующую сессию две недели спустя, он
начал с сообщения, что у него резкое ухудшение и это будет наша
последняя сессия. В конце встречи аналитик пригласил меня с ним
связаться, если будет малейшее желание сделать это. Примерно через два месяца с того дня он умер… Несмотря на длительный анализ,
смерть моего аналитика казалась мне внезапной и преждевременной»
(Power, 2005).
89
В кабинете аналитика: когда буквальное угрожает символическому
о моей болезни. Если раньше я просто знал о существовании лимфоузлов, то теперь я был экспертом по малой В-клеточной вялотекущей
лимфоме маргинальной зоны, одному из редких видов лимфомы, которая гораздо лучше, чем большой Т-клеточный агрессивный подтип. Знания помогли мне справиться с паникой и дали мне чувство
контроля. Оглядываясь назад, я понял, что я совершил «медицин-
ский перенос» на своего пациента-врача и дал ему слишком много
информации, умом понимая, что как врач он хотел бы знать больше о вопросах медицинской области. Я думаю, что успокаивал себя
знанием, которого мне удавалось достигнуть. Разговор с пациен-
том всегда подразумевает вопрос о раскрытии скрытых смыслов:
рассказ часто приносит облегчение для анализируемого, но может
означать скрытый подтекст, заставляя пациента заботиться об ана-
литике.
Моррисон, аналитик из Америки, боролась с пятью рециди-
вами рака молочной железы. Некоторые эпизоды течения болезни
нарушили ее аналитическое расписание, а некоторые на него не повлияли. Она рассказала, что третий период не потребовал прерывания графика работы, и ни один из пациентов не знал о ее болезни.
Она пишет: «Я поняла, что это очень сложно. Сидя с пациентами,
я была один на один с моей самой тяжелой новостью. У меня не было
особых сил слушать, чтобы услышать то, что было в их материале
в реакции на мою дезинтеграцию (молчание о моей болезни было
на этот раз защитой для меня) <…> в то время как я пыталась держать в себе мои потребности, я осознавала множество эксгибиционистских стремлений: я хотела, чтобы другие знали о моей травме;
хотела получать выражения любви и заботы, выслушивать восхищение моей силой и мужеством от того, как я обращаюсь с болезнью»
(Morrison, 1990, p. 240–241).
Она заостряет внимание на вопросе, который я знаю изнутри:
в какой мере рассказ о болезни, диагнозе и прогнозах может сыграть
на благо пациента, а в какой мере – аналитика.
Мой собственный подход, выработанный после консультаций
с мудрым коллегой Яном Вайнером, состоял в предании гласности
основных медицинских фактов и поощрении пациентов к изуче-
нию их фантазий. Я не стал отрицать свою реальность, но пытался
сохранить концентрацию терапевтического внимания на пациенте.
Для меня и большинства моих пациентов, я считаю, это было «до-
статочно хорошо».
90
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]