Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Перформанс анализа позиции юнгианства и иудаизма
.pdf
Аналитическая сессия с палестинцем в израильский День памяти
ловек иной культуры пропустит или неправильно поймет. Например,
если пациент скажет «тоска», каждый русский поймет, о чем речь.
Если израильтянин говорит: «Я не брат твой», – очень малое количество неизраильтян поймут агрессивную отсылку на культурный
комплекс, куда входит глубокий страх преследования. Или же религиозный еврей после напряженной сессии говорит: «Я чувствовал
себя подобно рабби Шимону Бар Йохаю, выходящему из пещеры»
1
Кто из вас в этом случае сможет уловить отсылку к мощной, жгучей
ярости, злости на банальность мирского, возникающей после интенсивного преобразующего опыта? Архетипические переживания –
материнские, дружеские, чувство несправедливости или чувство,
что тебя предали, – всегда кодируются в конкретном культурном
и историческом контексте. Чтобы понять эти контексты, для аналитика важна кросс-культурная работа. Труды Самуэлса (Samuels, 1992,
1997b), Адамса (Adams, 1996), Сингера и Кимблеса (Singer, Kimbles,
2004), Хейер (Heyer, 2012) и других внесли существенный вклад
в определение способов интеграции политических, расовых, культурных или религиозных аспектов в клиническую работу.
В отличие от многих психоаналитических школ, юнгианский
подход является более чувствительным к культуре. Значительное
число основных понятий аналитической психологии развивались
из заинтересованности Юнга разными культурными традициями
(Abramovitch, Kirmayer, 2003). Трикстер, мандала, Большой сон, Ра-
неный целитель, симптомы как неудачные попытки самоисцеления,
обучение в процессе инициации – все это найдено Юнгом в этно-
графических материалах. Юнг настойчиво подчеркивал необходимость изучения человека в его культурном контексте. Аналитик должен осознавать, как в культуре пациента понимаются те или иные
симптомы или сны. Юнг также понимал особую напряженность, воз-
никающую в лечении пациентов чужой культуры. Как Эго должно
быть связано с Самостью, так и процесс индивидуации не должен
отрезать человека от его коллективных корней.
Когда аналитик и анализируемый принадлежат к разным куль-
турам, культурные комплексы, как правило, констеллируются в про-
странстве терапии. Культурные комплексы аналогичны индивидуальному автономному комплексу, который функционирует на уровне
.
1 Это тот самый рабби, которого Юнг встретил в своем видении после
сердечного приступа. См. «Воспоминания. Сновидения. Размышления», гл. Х.
71
В кабинете аналитика: когда буквальное угрожает символическому
группы и определяет то, как глубинные убеждения действуют в жизни группы. Они вызывают резонанс у членов группы вне всякой
рациональности и создают глубокое чувство коллективной связи,
но часто вызывают патологии внутри и лишают человечности аут-
сайдеров (Singer, Kimbles, 2004). Аналитическая ситуация становится еще более напряженной, если аналитическая пара принадлежит
к группам, имеющим болезненную историю политического кон-
фликта, например немцы и евреи, украинцы и русские или палестин-
цы и израильтяне. Такие коллективные идентичности могут проникнуть в теменос, доминировать там и даже подорвать его. В этих
случаях бывает невозможно создать остров терапевтической ситуации, игнорируя коллективные вопросы виновности или агрессии.
Коллективное может разрушить аналитический контейнер изнутри.
Я хочу кое-что добавить о разнице между индивидуальной
и коллективной травмой. Личная травма, например изнасилование
или жестокое обращение в детстве, как правило, изолирует жертву.
Напротив, коллективная травма может служить для создания психического единства и родства либидо среди выживших. В Израиле эта
модель наблюдается среди переживших Холокост. Выжившие часто
ничего не рассказывают своим детям о собственных переживаниях, и те остаются опутанными невыразимыми фантазиями о травме. Однако когда они встречаются с другими людьми, пережившими
Холокост, они свободно и открыто говорят о том, что может понять
только тот, кто был там. Опыт Холокоста, расовые законы, гетто
и лагеря привили им новую идентичность, связывающую их с другими оставшимися в живых, но в то же время отрезающую от членов
их собственных семей. Это объясн яет, почему кол лективная т равма
так часто гнездится в самом сердце культурного комплекса. Я считаю это безусловной истиной для еврейской истории, чье богатство
лексики для описания катастрофы не имеет аналогов ни в одном
языке. Но я подозреваю, что это применимо и к русской культуре.
Чтобы проиллюстрировать эту динамику, я остановлюсь на одной необычной сессии, проведенной с анализируемым мусульманином, палестинцем, которого я назову, по его предложению, Мохаммед.
Я рассмотрю, как культурные комплексы – мой и Мохаммеда – пе-
реплелись с коллективной травмой и повлияли на ход совместной
работы. На этом примере я постараюсь показать, как культурный
комплекс, а также личная и коллективная травмы, взаимодействуют клинически.
72
Аналитическая сессия с палестинцем в израильский День памяти
Мохаммеду было чуть меньше 30 лет. Он окончил университет и работал учителем в старшей школе. Мохаммед вырос в традиционном арабском городке в Израиле и чувствовал напряженность
между консервативными ценностями своего семейного дома и космополитичной городской атмосферой Эль-Кудса
1
. Арабское и другие высоко коллективные общества обладают так называемой коллективной Эго-идентичностью, в которой коллективные ценности
и ожидания доминируют над Эго индивидуума. Мы с Мохаммедом
часто говорили о напряженности его множественной идентичнос-
ти: он был израильтянином, палестинцем и арабом, жителем родного города, мужчиной, но не был отцом. В русском языке отчеством
подчеркивают происхождение по отцовской линии, власть и вечное
присутствие Великого отца. Для говорящих по-русски их личностная идентичность связана с отцовской идентичностью. Говорящие
по-арабски, напротив, пользуются системой, в которой мужчина
или женщина называется по имени своего старшего сына: абу… –
«отец такого-то», или умм… – «мать такого-то». Практика обращения
к родителям по именам их детей может быть использована, чтобы
почтить человека, даже прежде чем он или она в действительности
обзаведутся сыном. Родственное имя Мохаммеда в его культуре, Абу
Валид, было именем, которым он будет называться, если/когда он
будет иметь сына. Эта система именования подчеркивает, что человек не достиг состояния взрослого, пока не обрел сына. Так глубоко
культурная идентичность отцовства укоренилась в этой культурной идентичности!
Основные вопросы, которые привели Мохаммеда к анализу,
были его поиски любви, жизненного партнера, или, пользуясь терминами Юнга, попыткой исцелить раненую Аниму. Под влияни-
ем того, что Мохаммед в глубине души страшился повторения мо-
дели отношений своих родителей, глубоко неудовлетворительных
и оскорбительных, отношений жертвы с палачом, его Анима искала женщину вне пределов его религиозного и культурного наследия,
такую, которую его семья никогда бы не приняла. Он искал и не мог
найти ни ту, которой мог бы вверить себя, ни ту, которая могла бы
довериться ему сама.
Преисполненный неудовлетворенности и разочарования, он
говорил: «Это были не те женщины, на которых я хотел бы женить-
1 Арабское название Иерусалима.
73
В кабинете аналитика: когда буквальное угрожает символическому
ся». Тем не менее для него было очень трудно мобилизовать здоро-
вую агрессию в достаточной мере, чтобы разорвать отношения раз
и навсегда. Ключевой образ появлялся на протяжении всего анали-
за: Мохаммед, ребенком прячущийся за кроватью, когда его отец из-
бивал мать. Он был заморожен, прятался и скрывался от этой травматической первичной сцены. Возникло и другое травматическое
воспоминание – о том, как происходило разделение его родителей.
Мохаммед вспоминал, как видел мать, оставившую его и его братьев и сестер в отцовском доме в соответствии с исламской традицией, дающей эксклюзивные права отцу. Давление семьи привело ее
назад в дом мужа, обратно в этот неудачный брак. Мохаммед рас-
сказал сон: он идет с родителями, которые чуть отстали, по проме-
наду вдоль пляжа, смотрит вниз, под дощатый настил, и видит раненого ребенка, бежит от него. Сон выявил терапевтическую задачу:
отделение от внутренних отца и матери, поиск и исцеление свое-
го Внутреннего ребенка. Он чувствовал себя обреченным никогда
не жениться.
Кроме того, имелись базовые проблемы в самооценке и уязвимости, которые дисгармонировали с культурным конструктом араб-
ского мужчины как сильного и не поддающегося воздействию. Он
часто поднимал большой палец и показывал, определяя крошечное
пространство, говоря: «Я чувствую, что я вот такой маленький». Это
стало знаковым невербальным показателем для нас в терапевтичес-
ком пространстве.
Есть много культурных комплексов, которые отличают израильские и палестинские общины. Назову некоторые, которые,
как кажется, имеют наибольшее влияние на аналитическое взаимодействие. Израильтяне, как правило, используют характерную
форму разговора, в которой от человека ожидается, что он должен
сказать все как есть, не заботясь о чувствах других; это называется
дугри (dugri), или «откровенный разговор». Сторонний наблюдатель
мог бы воспринять дугри как грубость, но для носителей культуры
это своего рода антитеза вежливости, что воплощает сильное чувство
солидарности, как будто мы все в одной семье и можем сказать все,
что мы желаем, безнаказанно. Напротив, в палестинской культуре,
как и в большинстве культур, большое внимание уделяется вежливости и уважению к авторитетам. Люди, даже незначительно превосходящие статусом или возрастом, заслуживают большого уважения
и почтения. К ним никогда нельзя обращаться с прямым вызовом.
74
Аналитическая сессия с палестинцем в израильский День памяти
От израильских пациентов я ожидаю искренности; в работе с па-
лестинцами я понимаю, что высказывание ими своего мнения уже
предполагает определенное нарушение культурного кода, как это
происходит во многих восточноазиатских культурах.
Этот код вежливости проявился уже в начале сессии.
Прежде чем сесть, Мохаммед неизменно спрашивал: «Как вы
поживаете?». Клиенты обычно быстро социализируются: они понимают, что, поскольку акцент делается на клиенте, а не на аналитике, следует перестать задавать подобные вопросы. Если же они будут упорствовать, следует интерпретировать то, что лежит в основе
их вопроса. У нас было много дискуссий о значении этой фразы. Мы
рассматривали ее как сопротивление, как желание чувствовать себя
ближе ко мне, как тревогу относительно моей способности контейнировать его и так далее. Но он продолжал чувствовать, что было бы
невежливо и неуважительно не поинтересоваться моими делами,
хотя знал, что я бы не ответил, не дал бы достоверного ответа. Приветствия в Израиле и в большинстве западных языков стереотипные
и формализованные, но в арабском языке являются выразительным,
творческим жанром, который выказывает уважение.
Комплекс вежливости Мохаммеда проявился, когда я попросил
его разрешения использовать его клинический материал
1
. Мохам-
мед немедленно ответил: если это принесет мне пользу, он согласен.
Моя трудность зак лючалась вот в чем: я хотел, чтобы он смог понять
необходимость глубинной проверки этого вопроса, необходимость
обсудить его со мной, чтобы исследовать все чувства и последст-
вия. Эти дискуссии оказались плодотворными, поскольку он понял,
что часто не оставляет достаточно места для себя при принятии ре-
шений из уважения к другим.
Другой похожий вопрос состоял в эмоциональной выразительности, а именно табу в отношении непосредственного выражения
отрицательных эмоций, что присутствует во многих культурах.
1 Культурные аспекты испрашивания разрешения упоминает Гретхен
Хейер. Она попросила разрешения у американца иранского проис-
хождения включить его историю в презентацию «Вы, американцы».
Он ответил: «Все это я и мое. Вы не должны спрашивать разрешения
использовать мою историю. Ни один иранец не пойдет на это. Я рас-
сказываю свою историю для вас, но это не моя история… Вы можете
использовать ее, как пожелаете, она будет услышана, и, когда другие
ее услышат, они тоже смогут ее использовать!» (Heyer, 2012, p. 614).
75
В кабинете аналитика: когда буквальное угрожает символическому
Мой пациент объяснил, что, согласно исламу, он не может выразить гнев на своих родителей, это запрещено Кораном
1
. Обратить
гнев на родителей, даже глянуть на них сердито приравнивается к намерению разозлить Аллаха, поскольку родители рассматриваются
как несущие отпечаток Самости.
Это культурное отношение выражалось в анализе. Мохаммеду
было очень трудно на первых этапах анализа выразить гнев, направленный непосредственно на меня, ведь я был старше, я был доктор
и представлял позитивный отеческий, уважительный перенос. Когда Мохаммед все-таки рассердился на сессии, он сразу почувствовал сильное желание встать и выйти из комнаты, внезапно, в разгар
сессии, выйти из анализа. Это была непреодолимая напряженность
между нашими идентичностями как палестинца-клиента и израильтянина-аналитика. Но большую часть времени наши идентичности
не вторгались в терапевтическое пространство и не нарушали нашу
работу. Он редко делал политические заявления (в отличие от других
палестинских пациентов), но почувствовал себя достаточно свободно, для того чтобы отметить, что охранники на входе действовали
как нацисты.
Затем, синхронистически, произошло нечто, заставившее нас
взглянуть в лицо этим проблемам, – сессия, проходившая в Национальный израильский день траура, или, буквально, День памяти,
Йом ха-зикарон. Мемориальный день Израиля воспринимается
очень серьезно, ибо почти у каждого есть кто-то погибший среди
близких. Коллективным маркером выступает сирена, которая зву-
чит в течение двух минут. Люди встают и стоят в молчании в знак
памяти; даже едущие по магистралям останавливаются и стоят, выйдя из автомобиля. В этот момент мощь коллективного израильтян
ощущается наиболее сильно.
Когда я впервые понял, что сирена Дня памяти будет звучать
в середине сессии, я, стыдно признаться, пытался перенести сес-
сию с целью избежать дискомфорта – мне не хотелось слушать эту
сирену вместе с пациентом. Тем не менее мы не смогли найти дру-
1 «Он сд ела л мен я почтит ельн ым к моей матери и не сдел ал м еня на дмен-
ным и несчастным» (Коран, сура «Марьям», 19:32). «Тот, кто вызывает
недовольство родителей, [все равно что] вызвал недовольство Аллаха.
Тот, кто вызывает гнев обоих родителей, [все равно что] вызвал гнев
Аллаха». URL: http://www.al-islam.org/greater-sins-volume-1-ayatullah-
sayyid-abd-al-husayn-dastghayb-shirazi/sixth-greater-sin-āq-al.
76
Аналитическая сессия с палестинцем в израильский День памяти
гого приемлемого времени, и я не имел права отменять сессию исключительно из-за моего дискомфорта. Что же мне было делать?
Я столкнулся с дилеммой.
Моя упреждающая тревога сработала как культурный контрперенос в той форме, которую Юнг назвал «реколлективизация»
(повторная коллективизация): «…растворение индивидуального
в коллективном <…> когда человек оказывается поглощенным коллективной идентичностью» (Jung, CW 7, § 240).
Юнг ввел этот термин в контексте распада Персоны. Он пи-
сал: «Таким образом, строгая жесткая
тивной психики является абсолютно необходимой для развития
личности. Идентифицируясь с коллективной психикой, человек
неизбежно будет пытаться навязывать требования своего сознания
другим, ибо идентичность с коллективной психикой всегда сопровождается чувством всеобщей ценности, „богоподобия“, которое
полностью игнорирует все различия в личной психике своих собратьев. Происходит удушение единичного индивидуума, вследствие чего элемент дифференциации изгоняется из сообщества»
(там же).
Реколлективизация происходит, когда человек или группа
вследствие стресса в процессе индивидуации повторно ассимилируется обратно в коллективную идентичность своей группы и переживает резонанс с идеей культурного комплекса. Он обеспечивает
глубокое чувство сопричастности и единения, что может привести
к отречению от индивидуального Эго, подобно тому, что происходит во время минуты молчания.
Но реколлективизация «может привести к онемению, опыту
уничтожения души, стать налагаемой обществом судьбой робота,
в которой индивидуальные способности и возможности окоченели, уничтожены или отвернулись от задачи творения» (Friedlander,
2008, p. 138). В этих ситуациях путь индивида к индивидуации за-
блокирован коллективными ценностями и нормами, которые требуют верности и покорности в пределах установленной иерархии
или приводят к изгнанию и психологическому прок лятию, что остро
чувствовал Мохаммед, переживая свою борьбу. Эти нормы рано усва-
иваются и действуют глубоко в психике.
В Израиле переживание молчаливого стояния во время мемориальной сирены в День памяти, по сути, является актом реколлективизации. Весь народ символически становится единым целым, об-
дифференциация от коллек-
77
В кабинете аналитика: когда буквальное угрожает символическому
ращаясь к памяти погибших и общаясь с ними. Но в этом действии
нет места для палестинцев.
Под действием культурного контрпереноса я боялся, что Мохаммед и я больше не сможем встречаться как пациент с целителем,
что наши встречи будут встречами палестинца и израильтянина,
жертвы и палача. Вместе с тем меня волновало, что я буду восприниматься как враг. Меня беспокоило, что я больше не буду в глазах
Мохаммеда заботливым аналитиком, что буду одним из «них», окку-
пантом, угнетателем, и, хуже того, что я буду видеть его не как страдающего и требующего моей помощи, но как одного из «них». Я боялся,
что теменос не сможет контейнировать нашу болезненную память
о конфликте или наши сталкивающиеся коллективные идентичнос-
ти. Вместо работы ради создания пространства для памяти и транс-
формации мы будем бороться за природу памяти о том, как побе-
да одной нации была для другой Накбой
1
. Короче говоря, я боялся,
что анализ не сможет пережить эту встречу с коллективным.
Мохаммед был не первым палестинцем, которого мне довелось лечить. В другом месте я писал о женщине, которую называл
Джамиля («прекрасная» по-арабски), дочери человека, попавшего
в тюрьму за терроризм, обратившейся к анализу в период деятельности террористов-смертников2. После каждого теракта я мгновенно
чувствовал мощную силу реколлективизации, когда моя пациентка
видела меня как врага. В контрпереносе я боролся с подобной тенденцией, в которой воспринимался не как человеческое существо,
борющееся за индивидуацию, но как воплощение насилия. Анализ
претерпел трансформацию, когда Джамиля почувствовала себя до-
статочно безопасно, чтобы выпалить: «Я ненавижу всех евреев», –
выражая мне как своему аналитику коллективную ненависть между
нашими коллективными идентичностями как палестинки и еврея.
Я смог получить и понять ее ненависть как положительное разви-
тие терапевтического процесса. Ненависть, как мы знаем из трудов
Винникотта, может быть исцелением.
В случае с Мохаммедом, наоборот, именно я отдалялся от него,
меня затягивала коллективная идентичность израильского еврея.
Я задавался вопросом, примет ли он вновь меня как своего анали-
тика.
1 Арабское слово для катастрофы 1948 года.
2 См. Г. Абрамович. Анализ в тени террора.
78
Аналитическая сессия с палестинцем в израильский День памяти
Боялся ли я напряженных деструктивных проекций, которые
я не был в состоянии контейнировать? Вероятно. Чувствовал ли
я коллективную вину за несправедливость, совершенную моим народом по отношению к его народу? Безусловно. Мне в этом отношении помог необычный опыт участия в недавних собраниях Мемориального дня – вместе израильтян и палестинцев, – когда была
сделана попытка услышать голоса пострадавших с обеих сторон,
чтобы удержать напряжение между победителями и жертвами в од-
ном пространстве. Я чувствовал, что эти встречи могли бы помочь
сохранить теменос с Мохаммедом. Когда я стоял в молчании, я бы
также мог прислушиваться к историям всех страданий во время мемориальной сирены.
Перед работой я сказал, что сирена прозвучит в середине сес-
сии. Я сказал, что буду стоять, в то время как он должен поступать
в соответствии с собственными ощущениями наибольшего комфорта. Когда зазвучала сирена, я встал, а он остался сидеть. Я стоял, он
сидел. Я думал о моих погибших и всех тех, кто пострадал на этой
земле, – детях обоих народов, а он ждал, не двигаясь до конца си-
рены… В тот момент я почувствовал, что мой пациент увидел меня
не как целителя, а как израильского завоевателя, буквально сто-
ящего над ним. Его решение остаться сидеть, мое решение встать
были сегодня интерсубъективным «сейчас», моментом разделенного
бытия и разделением, непониманием с обеих сторон, включенным
и исключенным. И все же это объединяло нас.
На мой опыт, несомненно, повлиял предыдущий опыт. Моим
клиническим супервизором был человек, переживший Освенцим.
Сирена в память Холокоста тогда зазвучала в разгар сессии. Она
захватила нас обоих врасплох. Мы выросли вместе, и в творческом
смысле я был с ним в Освенциме во время сирены и минуты молчания. Когда сирена закончилась, мы обменялись краткими слова-
ми. Но он хотел, чтобы я быстрее вернулся к работе и супервизии.
Я чувствовал его сильное желание запечатать дверь, открывшуюся во время молчания. В тот волнующий момент я понял, что есть
вещи, о которых нельзя говорить даже в анализе; что есть вещи, которые должны быть переданы в тишине: не потому что они не важны,
но потому что нет слов, способных высказать невыразимое – двери
в Освенцим или человеческие страдания в палестино-израильском
конфликте, которые открылись и закрылись. Мохаммед и я, один
момент мы стояли и сидели отдельно, каждый – в наших коллек-
79
В кабинете аналитика: когда буквальное угрожает символическому
тивных идентичностях, но затем мы были снова вместе, делая работу анализа и памяти.
После того как сирена замолчала, я спросил, хочет ли он поговорить о своих ощущениях. Он сказал нет. Его «нет» четко воплотило индивидуальный и коллективный гнев… Как он позже сформулировал, он был слишком переполнен гневом, чтобы говорить
о нем. Но это был также протест против расписания сеттинга. Я хо-
тел поговорить о том, как вторжение коллективного сказалось на его
чувствах, но он предпочел продолжать обсуждать важные личные
вопросы, бывшие предметом разговора до сирены. У него была своя
собственная Накба. Когда сирена зазвучала, мы говорили о кризисе
в его отношениях с невестой.
После значительной аналитической работы Мохаммед смог на-
чать отношения с архетипической «девушкой по соседству», и они
благополучно развивались. Благодаря их новой, полной любви взаимности, он почувствовал возможность того, что в браке не будет
доминировать динамика жертвы/палача, присущая негармоничным отношениям его собственных родителей. Пара решила пожениться. В патриархальном палестинском обществе (где по-прежнему
распространены устроенные родителями браки) мужчина должен
официально просить руки своей невесты у ее отца. Как правило,
это только формальный ритуальный акт между отцом и будущим
мужем. По загадочному негативному совпадению отец неожиданно
и без каких-либо объяснений отказал Мохаммеду. Тот был раздавлен, озадачен, беспомощен. Чувствовал себя жертвой Великого отца,
как часто бывало с ним в детстве. Он умолял невесту бежать. Она
не могла. Даже в этот момент ему было трудно мобилизовать свой
гнев, разозлиться на этот отказ.
Имела ли место параллель между пострадавшими палестинцами и отвергнутым возлюбленным?
Синхронистически я чувствовал, что здесь была символическая
связь с Мохаммедом. В палестино-израильском конфликте домини-
рует архетип жертвы/палача. Присутствует также своеобразная конкуренция: кто из народов пострадал больше, кто из них в большей
степени жертва, кто худший агрессор. Каждая сторона причиняет
страдания другой, ведомая собственным чувством несправедливос-
ти и перенесенных ран. Мемориальна я сирена фок усирует сознан ие
на израильских погибших солдатах и жертвах террора, среди которых не только евреи, но и друзы, бедуины, черкесы. Все, кроме па-
80
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]