Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Перформанс анализа позиции юнгианства и иудаизма
.pdf
Анализ в тени террора
появление тайного еврейского подполья, убивающего невинных палестинцев в знак ответной мести. Я хочу рассказать об этической
дилемме, испытанной одним из моих коллег. Существовала секретная еврейская террористическая группа, действующая по принципу
мести око за око, убивая невинных палестинцев после смерти любого
израильского еврея. Неожиданно выяснилось, что пациентка моего коллеги была участницей одной из этих тайных групп мстителей:
она с гордостью призналась, что неделю назад они казнили арабско-
го таксиста. Террористы заказали такси, заманили водителя в Иудейскую пустыню и хладнокровно убили его в определенном месте,
где ждал автомобиль для побега. Мой коллега считал, что поскольку
убийство уже произошло, он не обязан был сообщать о случившемся
властям, которые, несомненно, арестовали бы пациентку, и терапия
прекратилась бы. Коллега пытался вести терапевтическую работу
и заниматься вопросами теневых сторон, но несколько недель спустя был зарезан еврейский израильский подросток. Пациентка с гордостью объявила, что на следующую неделю запланирована месть.
И на этот раз мой коллега колеба лся, но в конце концов почувствовал,
что спасение жизни перевешивают ценность терапии. Он сообщил
властям, и пациентка и ее группа были арестованы.
Во времена активизации терроризма существует постоянно возвращающаяся угроза «повторной коллективизации» (реархаизации
и реколлективизации, при которой человек оказывается поглощен
коллективной идентичностью). Юнг использует этот термин в своих
работах в контексте распада Персоны: «Для развития личности строгая дифференциация от коллективной психики абсолютно необходима, так как частичная или нечеткая дифференциация приводит
к немедленному растворению личности в коллективе… Из-за своей
идентификации с коллективной психикой он неизбежно будет пытаться перенести требования своего бессознательного на других, потому что идентичность с коллективной психикой всегда приносит
чувство общезначимого „богоподобия“, полностью игнорирующего
все различия в персональной психике своих собратьев… удушение
отдельного человека как следствие того, что элемент дифференциа-
ции уничтожен в сообществе» (Jung, CW 7, § 240). Повторная коллективизация происходит, когда человек вследствие стресса от процесса
индивидуации повторно поглощается коллективной идентичностью
группы. Это может обеспечить замечательное и глубокое чувство
принадлежности и единения, к этому может привести отречение
61
В кабинете аналитика: когда буквальное угрожает символическому
от индивидуального Эго. Но этот же процесс «может вызвать онеме-
ние, опыт уничтожения души – судьбу винтика в обществе, где индивидуальные способности онемели, уничтожены или отторгнуты
от задачи создания» (Friedlander, 1987, p. 138).
Наиболее сильно я ощущал импульс реколлективизации у палестинских пациентов. Майкл Горкин размышлял над вопросами
осуществления психотерапии через линию фронта, между изра-
ильтянами еврейского и арабского происхождения. Он обнаружил,
что арабские пациенты часто ищут совета, в то время как еврейский
терапевт демонстрирует чрезмерную и двойственную заинтересованность в культуре пациента, или, другими словами, из ситуации
лечения создает своего рода «остров», игнорируя вопросы виновности или агрессии (Gorkin, 1986, 1996). Как антропологу, а также аналитику и клиническому психологу, мне было комфортно работать
с людьми из других культур. Я думал, что понимал вопросы культур-
ной компетентности и транскультурной психотерапии. Но во время
интифады все стало более интенсивным, безумным, непредсказуемым, и границы идентичности и не-Я были сметены. Коллективная
реакция на каждый террористический инцидент подрывала процесс
индивидуации.
Джамиля
Я хочу вкратце рассказать об одной из моих палестинских пациен-
ток. В основном именно с ними я испытал сильное взаимное влияние
реколлективизации. Я назову ее Джамиля, что означает «красивая».
Это была молодая, привлекательная жена и мать, настоящий профессионал, ей было что-то около 30 лет. Она реши ла прийти к еврейскому израильскому аналитику, так как чувствовала, что не уверена
в конфиденциальности арабских врачей, некоторых из которых знала
лично. В результате решение начать анализ было основано на отли-
чии меж ду небезопасным и безопасным и на том, что знакомое было
небезопасным, в то время как незнакомое – безопасным…
Весь ана лиз с са мого начала проходил в тен и террора, поскольку
отец Джамили все ее детство и раннюю юность находился в израильской тюрьме по подозрению в принадлежности к террористической
организации. Он сам лично не занимался никакими фактическими
актами насилия, но как ярый противник политики Израиля был чле-
ном запрещенной организации. Ее ранние воспоминания – о посе-
62
Анализ в тени террора
щениях отца в тюрьме. Джамиля, его единственный ребенок, периодически навещала отца в тюрьме и выросла с чувством ужаса от этих
визитов. Она стала бояться его, незнакомца, который назывался отцом. Кроме того, он смотрел на нее как на идеализированный самообъект. Отец говорил ей, например: «Я выжил только ради тебя!»
Только она, его невинное дитя-Анима, давала ему силы упорно дер-
жаться в течение всего долгого срока лишения свободы. Невидимое
внутреннее расстройство выразилось в повторяющемся сне: «Мои
родители на краю моря, на руках у них ребенок. Мои родители не замечают, как дитя выскальзывает из их рук и падает на дно моря, где,
кажется, впадает в состояние анабиоза. Родители замечают, что ребенок отсутствует, но говорят, что это не проблема, и когда они видят, что ребенок отчаянно барахтается на поверхности воды, говорят:
„Смотрите, мы же вам говорили, что не было никаких проблем!“». Сон
показывает движение образов психики Джамили. Ребенок ее Самости теряет материнскую защиту и падает в бессознательное, ведущее
к расщеплению ее сознания. Часть ее «утонула», разделенный автономный комплекс «ребенка» – в анабиозе, и часть ее отчаянно барахтается, ей удается только держаться на поверхности воды. Родители
не видят отчаянной напряженности ее ситуации, и она живет в мире
без подтверждения ее внутренней жизни и всего Я, с резким расколом между податливой Персоной и скрытой Самостью.
Джамиля выросла в домашних условиях, одна с матерью, в симбиотическом «большом круге» (если использовать термин Нойманна
для материнского
цовского
дели: она всегда справляется, никогда не доставляет неприятностей.
Воспитание без мужского присутствия сделало ее культурно, а также
психологически аномальной, так как Джамиля привыкла быть не-
зависимой женщиной, свободно принимать собственные решения,
без неустанной озабоченности семейной честью.
щал всю силу повторной коллективизации, когда Джамиля видела
меня как «врага»; в контрпереносе я боролся против подобной же
тенденции, в которой воспринимал Джамилю не как человеческое
существо, стремящееся к индивидуации, а как одну из «них». Ана-
лиз начал работать только тогда, когда Джамиля почувствовала себя
настолько комфортно, что обмолвилась: «Я ненавижу всех евреев».
Подумайте о том, как бы вы себя чувствовали, если бы анализиру-
уробороса. Ей было необходимо, чтобы окружающие ви-
Сразу же после каждой атаки террориста-смертника я ощу-
уробороса) и без навязчивого влияния отца или от-
63
В кабинете аналитика: когда буквальное угрожает символическому
емый сказал не ожидаемое: «Я тебя ненавижу», а «Я ненавижу всех
русских» или «Я ненавижу всех москвичей». Позже был еще один
драматический инцидент. На косяке у входа в дом евреи размещают
мезузу (следуя библейской заповеди – Втор 6: 9, 11: 20). Как правило,
этот небольшой прямоугольный контейнер, содержащий ключевые
отрывки из Библии, написанные на пергаменте, с ритуальной це-
лью крепится на дверной косяк. Это видимый знак еврейского дома.
Соблюдающие евреи касаются мезузы, а затем целуют пальцы, ко-
гда входят и выходят; все мои соблюдающие традиции еврейские
пациенты делают это в моем офисе. Однажды при выходе Джамиля протянула руку и с большой серьезностью «поцеловала» мезузу.
В следующее мгновение она повернулась и с отвращением плюнула
на землю. Это подражающее действие – имитации «еврея» – было,
на мой взгляд, символическим актом, демонстрирующим психи-
ческую нагрузку каждого этнического меньшинства, стремящегося
стать доминирующим большинством. Тем не менее демонстративный
акт религиозной преданности предстал как действие «обманщика»,
за которым стояло ее отвращение к собственной тенденции копиро-
вать евреев, к соблюдению ими религиозных обрядов и их доминирующему/угнетающему месту на ее родине. Я расценил это действие
как ее способ переживания внутриличностного конфликта. Я мог
принять это, не испытывая коллективной негативной реакции.
Представьте себе, как бы вы себя чувствовали, если бы анализируемый нарушил некоторые аспекты вашей родной культуры
или коллективной идентичности. Несколько недель назад у меня со-
стоялся опыт работы с другим палестинским пациентом. Это было
в израильский День памяти, день очень серьезный, так как почти
у каждого есть погибшие близкие. Власть коллектива ощущается
очень сильно. Коллективным маркером служит сирена. Она звучит
на протяжении 2 минут, и все стоят молча в знак памяти; люди, едущие по шоссе, останавливаются и стоят возле своих автомобилей.
По всей стране проходят митинги памяти павших. Я понял, что наша
сессия будет проходить во время поминальной сирены, и стал думать,
что же мне делать. Мне стыдно признаться: я попытался перенести
сессию, чтобы избежать дилеммы, но мы не смогли найти альтерна-
тивного времени, и я, казалось, не вправе был отменить встречу. Так
что же я должен был делать?
В конце концов я сказал, что сирена будет в середине сессии
и что я буду стоять, а он может делать то, что, как он чувствует, ему
64
Анализ в тени террора
наиболее удобно. Когда сирена зазвучала, я стоял, а он сидел. После
того как я спросил о его ощущениях, пациент ответил, что предпочитает продолжать обсуждать личные вопросы, для которых он
пришел сюда.
Вернемся к Джамиле. Принятие ее символического насилия
позволило Джамиле почувствовать себя ближе ко мне. Джамиля
начала фантазировать, что я был не иудеем, но, возможно, христианином. Мы могли бы назвать это культурным, религиозным или этническим переносом. Я понял это как попытку вывести наш анализ
за пределы контекста арабо-израильского конфликта в качестве за-
щиты от повторной коллективизации. «Любить» христианина было
безопасно, но «любить» еврея было изменой! Постепенно она стала приходить ко мне больше как к личности, чем как к еврею, и это
в свою очередь помогло ей исследовать собственный путь в своей
конформистской культуре. Ее семейная и сексуальная неудовлетворенность приводили к попытке внебрачных сексуальных отношений и даже к романам. Джамиля в первый раз испытала оргазм.
Для любой арабской женщины сексуальная свобода наталкивается
на культурный комплекс, в котором женщина символизирует семейную честь. Мусульманский патриархат рассматривает женскую сек-
суальность как чрезвычайно мощную, но в то же время подрывную
в социальном плане силу (Mernissi, 1975). Женщин с детства учат,
что их сексуальность является неотъемлемым и постоянным свойст-
вом hamula, или расширенной семьи, и сексуальная идентичность
женщины – не ее личное дело, но представляет интерес для всех (Al-
Krenawi, Graham, 2000). Концепцию индивидуума и индивидуализа-
ции, так сильно подчеркнутую на Западе и в юнгианской психологии,
тут применить нелегко. Вместо этого во многих арабских или высоко коллективных обществах есть то, что называется «коллективная
Эго-идентичность». От женщин ждут, что они будут «как все». Когда
они страдают, они должны действовать в соответствии с принципом
mastoura – своего рода выученной беспомощности – за сжатыми зубами, как говорится в пословице: «Рот для еды, но не для разговоров».
Женщина, которая нарушает кодекс чести семьи, – опасная угроза
всей системе приписанной идентичности и права, в которой она родилась. Русские используют отчество; арабы называют себя по именам своих детей. Ее отец мог бы сказать «Абу-Джамиля» – «Отец
Джамили». Но он никогда бы не использовал имя дочери – только
имя первенца или имя, которое дал бы своему сыну, если бы имел
65
В кабинете аналитика: когда буквальное угрожает символическому
сыновей; например, Арафат в Палестине был известен как Абу Ам-
мар задолго до того, как он был женат.
Если бы поиски сексуальной свободы раскрылись, они могли бы
поставить под угрозу жизнь Джамили, поскольку бесчестие должно быть смыто с помощью очищающего акта насилия со стороны
ее ближайшего родственника мужского пола. В некотором смысле
женщине больше всего угрожают те, кого она любит больше всего:
отец, брат, муж или даже сыновья. Убийства чести происходят толь-
ко тогда, когда дело становится достоянием общественности. Были
времена, когда я по-настоящему боялся за Джамилю. В конечном
счете она решила нарушить другое социальное табу и просить раз-
вода. Развод не запрещен в исламе, но считается крайним шагом,
подрывающим существующую систему семейных ценностей и социального порядка. Ее муж, которого она видела как чувствительного или даже слабого, не возражал против ее решени я. Она сказала
отцу, что хочет развестись, и получила изначальную благоприятную
реакцию. Когда Джамиля ехала, чтобы поговорить с отцом, ее автомобиль забросали камнями 20 палестинских подростков, принявших ее за израильскую еврейку. Один камень разбил лобовое стекло
и едва не ранил Джамилю и маленького сына. Женщина приехала
в дом отца. Ранее он был благосклонен, теперь же обратился против
нее и сказал: «Было бы лучше, если бы ты умерла, прежде чем вы развелись». Тогда она пошла в свою комнату. Закрыла дверь. Поставила
свою любимую арабскую музыку, романтического ливанского певца,
легла в постель и совершила неожиданную, импульсивную попытку самоубийства. Это было нечто вроде уроборического самоубийст-
ва, вызванного желанием слиться с Великой матерью. Это близкое
столкновение с навязчивой агрессией, как мне кажется, дестаби-
лизировало ее, заставило чувствовать себя незащищенной от гнева
чужих, как она чувствовала себя в опасности от угрозы желающего
ей смерти отца. Одна из самых страшных судеб, наверное, – стать
жертвой жестокости своего народа, стать для него одним из архетипических Других. Можно попытаться защитить себя от насилия;
но намного сложнее защитить себя от неправильного восприятия.
Это также был мощный, долговременный усвоенный комплекс Лая/
Агамемнона – отца, убивающего дочь.
Она выжила, возвратилась в Иерусалим и продолжила анализ.
Ее образ жизни можно было бы назвать образом жизни палестинской феминистки: она старается жить в пределах патриархального
66
Анализ в тени террора
общества, но как женщина, свободная от мужского контроля. Дру-
гие мои палестинские пациенты, однако, были вынуждены прекратить анализ, потому что буквально не могли прийти, ограниченные
комендантским часом, блокпостами и, возможно, неразрешенным
чувством предательства – раскрытия своих секретов одному из ста-
на врагов. Я подозреваю, что вопросы проведения анализа с «врагами», будь то современные, исторические, классовые или какие иные,
достойны отдельной конференции.
Я думаю, что важно отметить и положительную реакцию на терроризм. Я вспоминаю одну пациентку, которая присутствовала
во время взрыва в кафе, по закону синхронии сидя за тем же столом,
где я сам сидел за несколько часов до события. Она физически была
едва задета и говорила: «Только несколько царапин, мой кошелек
был весь в крови». Она бежала, и ее первая реакция, как назвал бы
это теоретик литературы, была неспособность к последовательному
повествованию, нарративная беспомощность. Она не могла сложить
вместе все фрагменты. «Если бы я не была по-настоящему ранена
физически, то ничто не случилось. Разве я не должна была видеть
больше, слышать больше?», – говорила она. Она пошла на все, чтобы расследовать, что именно произошло, чтобы построить повествование, но в течение многих месяцев просто не могла этого сделать.
В то же время женщина стала бояться заходить в кафе, собираться
с друзьями в центре: «Как вы можете знать, что это безопасно?». После очередной бомбы она вошла в мой офис и спросила полушутя,
полусерьезно: «Есть ли здесь террористы?».
В конечном счете, подобно Аврааму, она смогла осуществить
миссию оставшегося в живых – определить причину, почему она
уцелела. Она начала рассказывать свою историю как часть кампа-
нии по сбору средств для детской больницы, опекающей жертв –
и евреев, и арабов. Аналогичным образом общая задача лечения
фактических жертв травмы привела к беспрецедентной атмосфере
сотрудничества между израильскими и палестинскими специалис-
тами в области психиатрии, например с палестинским консультационным центром или мобильной клиникой психического здоровья. Мой институт смог организовать первый совместный семинар
юнгианской психологии с палестинскими коллегами в самом сердце
Старого города. Мы вместе с товарищем-палестинцем с Масличной
горы ведем межконфессиональную группу. Примеров можно привести много.
67
В кабинете аналитика: когда буквальное угрожает символическому
Когда я представлял более раннюю версию этого доклада, я допустил промах, употребляя слово «смерть» вместо «танатос». Один
из участников аудитории прокомментировал, и это заставило меня
подумать о разнице. Смерть означает горе, но и траур, и некоторую
возможность возрождения. Танатос – нет. Это смерть, от и до. Время от времени я чувствую себя разбитым безнадежностью танатоса,
думая, что никогда не будет конца страданиям, что мы обречены передать это страшное наследие следующим поколениям.
Надежда Мандельштам писала о сталинском терроре: «Кто дышал этим воздухом, тот погиб, даже если случайно сохранил жизнь.
Мертвые есть мертвые, но все остальные – палачи, идеологи, пособ-
ники, восхвалители, закрывавшие глаза и умывавшие руки, и даже те,
кто по ночам скрежетал зубами, – все они тоже жертвы террора. Каждый слой населения, в зависимости от того, как на него направлен
удар, переболел своей формой страшной болезни, вызываемой терро-
ром, и до сих пор еще не оправился, еще болен, еще негоден для нормальной гражданской жизни. Болезнь передается по наследству, сыновья расплачиваются за отцов, и только, пожалуй, внуки начинают
выздоравливать, или, вернее, болезнь принимает у них другую форму» (Mandelstam, 1999).
Хотя она пишет о советском терроре, я считаю, что слова Надежды Мандельштам распространяются на всех нас.
Я хочу завершить еще одной трагической историей, которая может стоять рядом со многими другими страшными рассказами, зву-
чащими со всех сторон баррикад. Она об израильском отце, который
перед отступлением из сектора Газа хотел забрать сына с его военной базы недалеко от границы с Израилем. Сын сказал, что не может
покинуть пост, пока не прибыла смена. Отец, будучи хорошим отцом, предложил привезти его смену, чтобы ускорить события. Когда
отец поехал, два молодых палестинца открыли огонь по его машине
и ранили его. Подразделение его сына было приведено в готовность,
когда случилось это происшествие, бойцы сели в танки, чтобы по-
смотреть, что случилось.
В это время отец сумел позвонить жене и, лежа, истекая кровью,
говорил с ней о том, как он ушел, чтобы помочь сыну, и что он был
ранен и истекает кровью. К тому времени, когда войска прибыли,
отец уже умер. Сын был переведен в другое подразделение, и вскоре
после этого весь экипаж его танка погиб от взрыва мины. Двух палестинских подростков выследили и убили в перестрелке. Сын никогда
68
Анализ в тени террора
не говорит о том, что произошло, или о своих чувствах, но брат его
пришел ко мне за помощью. Он говорит, что у него нет слов, чтобы
выразить всю боль потери, которую он ощущает. После каждой сес-
сии он полностью опустошен и проводит остаток дня в постели. Поскольку его отец верил в мир и убийцы мертвы, он говорит: «На кого
осталось злиться?». Его ужасают поминальные службы, годовщина
со дня смерти отца, важный еврейский ритуал в день Националь-
ной памяти. «Почему День памяти отличается от трагедии каждого
дня?» «Что люди ожидают услышать от меня в таких случаях?» Когда его подруга, которую он любил, спросила его, счастлив ли он, он
уклонился от ответа. Мне же он сказал: «Как я могу быть счастли-
вым снова, когда мой мир разрушен?» Он надеется однажды стать
отцом и, следуя еврейской традиции, назовет сына в честь своего
отца. Тогда, как он думает, он сможет быть немного более счастли-
вым, но и одновременно крайне печальным.
Эта смесь страха, счастья и печали напоминает мне стихотворения Осипа Мандельштама, которым я хотел бы завершить:
Уходят вдаль людских голов бугры:
Я уменьшаюсь там – меня уж не заметят,
Но в книгах ласковых и в играх детворы
Воскресну я – сказать, как солнце светит…
1
Я считаю, что мы только начинаем понимать коллективное воздейст-
вие террора и всю глубину его тени.
1 О. Мандельштам. «Ода», 1937.
АНАЛИТИЧЕСКАЯ СЕССИЯ
С ПАЛЕСТИНЦЕМ
В ИЗРАИЛЬСКИЙ ДЕНЬ ПАМЯТИ
Израиль не только место, это одержимость. Он выдвигает всеобщие требования ко всем, кто в нем живет. Израильская политика пропитана безумной напряженностью
жертвы и палача.
Хочу начать с активного воображения.
Подумайте о том, был ли у вас пациент или случалась ли встре-
ча с культурной традицией, существенно отличающейся от вашей?
А теперь представьте себе, что вы пришли к аналитику с иной
культурной традицией. Остановитесь на мгновение, поразмышляйте: как вы будете себя чувствовать в такой ситуации?
В современном глобальном мире аналитики все чаще оказываются в затруднительном положении, берясь за лечение людей, принадлежащих чу ждой и неизвестной культуре. Лечение человека одной
с вами культуры предполагает определенный культурный комфорт;
вы сразу же понимаете невысказанные культурные коды, исторические или литературные аллюзии и ключевые метафоры, которые че-
1
Чана Ульман
2
1 Выступление на второй Израильской школе для русскоговорящих
кандидатов IAAP «Травма и комплекс». Яд-Ашмона, 2015 год. Опуб-
ликовано в: Юнгианский анализ. 2015. № 4.
2 Ullman C. On the subjectivity of an Israeli Psychoanalyst // Clinical Impli-
cations of the Psychoanalyst’s Life Experience: When the Personal becomes
Professional / Ed. Steven Kuchuck. London: Routledge, 2013. Ch. 8.
70
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]