Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Перформанс анализа позиции юнгианства и иудаизма
.pdf
Обретенный теменос
быть, нет, но я просто не готов“. Она продолжала приходить на наши
встречи, хотя ей очевидно не нравились условия. Через несколько
дней, чувствуя растущий дискомфорт, я предложил: „Хорошо. Я готов попробовать смотреть в сторону и не смотреть на вас каждую
вторую сессию. Подходит?“ Она поблагодарила меня, и с тех пор вот
так мы и делали» (ibid., p. 329–330).
Позже пациентка почувствовала, что не может прямо говорить
Ренику о своем переживании отвержения его. «Она не будет гово-
рить со мною о себе, потому что она считает, я не умею слушать,
но она не хотела, чтобы я отказался от нее» (ibid., p. 333). Для решения этой тупиковой ситуации Реник наконец предложил ей встретиться со вторым терапевтом, чтобы обсудить, что с ними происходит. Пациентка признала, что это была хорошая идея, и встречалась
с другим терапевтом раз в неделю, при этом продолжая три раза в не-
делю работать с Реником.
Ренику был брошен вызов: ему пришлось играть роль аналитика, очень отличающуюся от той, которой он был обучен, и ждать
результата. Он должен был в корне изменить обычную структуру
аналитической поддержки, чтобы ее сохранить. Он был вынужден
включить внеаналитическое пространство и отношения в целях поддержания функционирующих терапевтических отношений. Анализ
противоречил всему, к чему он привык в своей работе, и все же завершился блестящим результатом, полученным с помощью приемов,
столь отличных от стандартных (ibid.).
Стерн, кажется, предполагает, что «сейчас-моменты» требуют отклонения от установленной практики, чтобы отвечать истинным требованиям момента. Вопрос, который сейчас следует задать:
при каких условиях аналитик должен отклоняться от стандартной
практики? Когда в аналитическом перформансе мы можем отклоняться от наших обычных ролей? Мой опыт позволяет сформулировать несколько предварительных эмпирических правил, хотя каждый случай следует рассматривать отдельно.
Во-первых, неортодоксальные процедуры могут быть задействованы, когда контейнирующие функции самого теменоса находятся
в опасности. Если нет теменоса, не будет никакой терапии. Сохранение и закрепление теменоса – вот цель, которая может потребовать
радикальных решений. Во-вторых, недостаточно только действовать
для сохранения целостности теменоса и ничего не делать, чтобы по-
ставить его под угрозу. Важно еще и символически передать смысл
51
В кабинете аналитика: когда буквальное угрожает символическому
этих действий пациенту. Нарушенные пациенты часто неправильно
понимают необходимость аналитической рамки и интерпретируют
необходимую потребность в границах как отвержение, корыстные
мотивы или в контексте властного контрпереноса. Несмотря на наше
общепризнанное желание поговорить в анализе обо всем, структу-
ра анализа часто представлена в стиле «не подлежит обсуждению».
В то же время невозможно обсуждать вопросы рамки адекватно, пока
нет надежного контейнера. Иногда, как в случае Самуила или паци-
ентки Реника, надо символически выйти из теменоса, для того что-
бы позволить пациенту войти в него с более глубоким погружением.
В других случаях, как у Рут, надо искать пути, позволяющие пациентам глубоко прочувствовать сердце аналитического пространства.
Наконец, если аналитик собирается сделать что-то нестандартное, имеет смысл обсудить предложение с коллегами. Мудрый друг
должен быть в состоянии помочь аналитику разобраться, не окажутся ли конкретные действия нездоровым сговором или наигранным поведением. В идеале это должно быть сделано до применения
нетрадиционного приема. Тем не менее требования «сейчас-момента» не всегда позволяют провести обсуждение. Иногда мы должны
действовать интуитивно, «здесь-и-сейчас», и следовать нашему пониманию ситуации. При таких обстоятельствах аналитик должен
преодолеть страх стыда и неполноценности и обсудить свои необычные действия с коллегами вскоре после этого. В обоих случаях, опи-
санных в статье, представлены «сейчас-моменты». В случае Самуила
я реагировал традиционно на внеаналитическую встречу, и синхронное укрепление теменоса позволило «моменту истины» сыграть
в полную силу. В случае Рут я явно не «знал», что делаю. Я совершил то, что считал необычным. Боюсь, что без поддержки и примера коллег я бы, наверное, не решился на что-то настолько нетрадиционное. В самом деле, если бы я услышал о подобном действии
от коллеги, я, возможно, был бы весьма скептически настроен, даже
поинтересовался бы психическим здоровьем рассказчика. Иногда
целители должны предпринимать решительные шаги, контактируя с изолированной или поврежденной психикой. В таких случаях
действия целителя могут выглядеть слишком странными или даже
«безумными» для постороннего наблюдателя, не способного следо-
вать внутренней логике процесса исцеления. Тем не менее, если мы
знаем, что действительно действуем во имя теменоса, эти необычные
приемы могут способствовать процессу исцеления.
АНАЛИЗ В ТЕНИ ТЕРРОРА
У ворот Иерусалима Солнце черное взошло.
Осип Мандельштам
1
К сожалению, эта статья затронет чувства тех, кто пережил столько
террористических актов, сколько мы з десь, в Израиле. Я не буд у говорить ни о процессах, происходящих в психике террористов, ни о политике. Цель этой статьи – рассказать о том, как подобное насилие
влияет на нашу аналитическую работу.
Для проведения анализа нам необходим безопасный контейнер
и магическое закрытое место – теменос (Abramovitch, 1997a, 2002),
как бы говорящее: «Вот, мы в безопасности. Здесь мы можем исследовать даже самую буйную фантазию», – пока она остается фантазией.
После того как границы между фантазией и реальностью исчезают,
анализ становится невозможным. Насилие и анализ не смешиваются.
Тем не менее в Иерусалиме, Москве и почти всюду мы вынуждены
проводить анализ в тени террора.
2
1 Выступление на международной конференции Московской ассоциа-
ции аналитической психологии. Москва, июнь 2012 года. Расширен-
ная версия статьи: Analysis in the Shadow of Terror: Clinical Aspects //
San Francisco Jung Institute Library Journal. 2002. № 21 (3).
2 Осип Мандельштам, «Эта ночь непоправима, а у вас еще светло…»
(1916).
53
В кабинете аналитика: когда буквальное угрожает символическому
Моя смерть
Моей первой реакцией на повторяющиеся акты насилия и действия
террористов-смертников является неустанное противостояние «моей
смерти» – страху собственной смерти. Каждый день я просыпаюсь
с томительным чувством: этот день будет моим последним. Эта смер-
тельная тревога – не параноидальная фантазия, она значительным
образом основана на синхронистических событиях, многие из ко-
торых случились совсем близко: популярное кафе, в нескольких
метрах от того места, где я регулярно участвовал в демонстрациях
против оккупации Западного берега Иордана и сектора Газа, было
разрушено. Второй смертник вошел в еще одно популярное кафе
около моего офиса. Он попросил только стакан воды, что вызвало
подозрение официанта. Последовала борьба, и бомба не взорвалась.
Другая бомба должна была взорваться в автобусе, маршрут которого проходит мимо моего дома, но, по закону бумеранга, убила молодую палестинку, которая собиралась привести ее в действие, чтобы
отомстить за смерть одного из членов своей семьи. Одно из самых
тревожных событий произошло, когда я провожал пациента, выходящего из моего кабинета. В этот момент раздался голос, искаженный громкоговорителем: «Пожалуйста, оставайтесь в помещении!».
Отступив, мы вместе наблюдали, как робот-сапер исследовал и обез-
вредил подозрительный предмет, лежащий на другой стороне улицы. В этот момент мы уже не были аналитиком и пациентом, мы оба
были жертвами мистического общего чувства беспомощности, которое, казалось, разрушило границы между нами.
Духовные традиции придают большое значение постоянной
конфронтации с неизбежностью смерти. Реалистичные образы моей
собственной смерти, созданные моим воображением, делают мои
жизненные приоритеты отчетливыми и прозрачными. Еврейское изречение «Покайтесь за день до смерти» подсказывает, что, поскольку
время нашей смерти нам неизвестно, «возвращение», как и покаяние (на иврите эти понятия выражаются одним словом – «тшува»,
tsuva), должно быть постоянным и непрерывным. Противостояние
насильственной гибели может быть полезным для души, но оно отнимает много сил. Я чувствую, что живу в неспокойное время, постоянно ожидая следующей бомбы. Эта хроническая смертельная тревога может даже придать повседневной жизни «как она есть» качество
черновика; такое восприятие жизни обычно характерно для пуэров.
54
Анализ в тени террора
Когда я мечтаю попасть в мир, подобный тому, что был обещан Аврааму, мир, где невинные никогда не умирают, тогда я осознаю, что по-
пал в ловушку наивной эскапистской фантазии. Кажется, что «моя
смерть» приближается, преследует меня, ждет меня, дразнит меня,
чтобы я не смог приехать и выступать перед вами сегодня!
Но, стоя перед вами в прекрасной Москве, где история терроризма еще такая недавняя и такая страшная, я одержим другой, более пугающей и упорной фантазией. Будто бы я говорю с вами, вот
как сейчас, и дверь зала открывается. Входит кто-то из организаторов
конференции. Она оглядывается, видит меня у микрофона. Между
нами возникает зрительный контакт. Она показывает, что для меня
у нее срочная записка, это не может ждать. Женщина подходит к три-
буне и протягивает мне записку.
Безмолвный крик наполняет мою душу: моя любимая жена
и прекрасные дети – вся моя семья – убиты в результате теракта
в Иерусалиме. Я сломлен и уничтожен – прямо перед вами…
Если в следующий раз, когда откроется дверь, вы почувствуете
приступ волнения, значит, мне удалось заразить вас и вашу психику
всепроникающей тревогой, переполняющей живущего в тени террора. В Израиле только во время интифады Аль-Акса 16 % всех израильтян непосредственно подверглись террористическим атакам,
и у 37 % из них непосредственными жертвами террора стал родственник или друг (Bleich, Gelkopf, Solomon, 2003). Поскольку терроризм не выбирает, он в равной степени действует и на израильских
арабов, которые в действительности демонстрируют более высокие
уровни посттравматического стресса и депрессии, при этом женщи-
ны подвергаются такому риску в 5,5 раза больше (Somer et al., 2007).
Я вернусь к этому позже.
Террористы атакуют не только тела, но и психику, атакуют наше
исконное чувство безопасности: мы понимаем, что само основание нашей жизни может быть подорвано внезапно и жестоко. Когда
взрывы были ежедневными, я вздрагивал от любого громкого шума.
Я начинал бояться всякий раз, когда опаздывал пациент, особенно
если я знал, что он поедет на общественном транспорте. Я боялся те-
лефонных звонков, ведь каждый из них мог сообщить мне, что один
из моих пациентов разорван на куски взрывом. Теменос – это место, где люди могут свободно творить и учиться спонтанно, как дети,
без критики или осуждения. Юнг в книге «Символизм сновидений
и его связь с алхимией» (Jung, CW 12) описывает теменос с помощью
55
В кабинете аналитика: когда буквальное угрожает символическому
серии сновидений одного пациента. Это был молодой человек с от-
личным научным образованием, который записал более 400 снов
в течение десяти месяцев. Первый, начальный сон: юноша находится на вечеринке. Уходя, он вместо своей надевает шляпу незнакомца. Сон явно указывает на нарушение идентичности. В других
снах попутчики загораживают вид из окна поезда; сновидец оказы-
вается на необитаемом острове. В четвертом сне, непосредственно
предшествующем обсуждаемому, юноша был окружен толпой неясных женских форм. Голос внутри него говорит: «Сначала я должен
уйти от Отца». Этот сон показывает архетипическую напряженность
между женским началом и Отцом, возможно, с необходимостью первоначального отделения от Отца, прежде чем сновидец сможет справиться с подавляющим женским присутствием.
Пятый сон, который относился к Персоне, был вот о чем: Змея
описывает круг вокруг сновидца, который стоит как вкопанный,
как дерево. Вот комментарий Юнга: «Зачарованный круг – древний,
используемый всеми магический способ. Он создается со специальной или секретной целью. Тем самым человек защищает себя от „опасностей души“, угрожающих ему извне и атакующих любого, кто окутан тайной. Такая же процедура издавна используется для отделения
сакрального и неприкосновенного места. При основании города, на-
пример, строители сначала проводили sulcus primigenius, или изначаль-
ную борозду. Тот факт, что сновидец стоит четко в центре, является
компенсацией его почти непреодолимого желания убежать из бессо-
знательного. Он испытал приятное чувство облегчения после описанного видения – и это правильно, так как ему удалось установить
защищенный теменос, запретную зону, где он сможет встретить бессознательное. Его изоляция, раньше такая жуткая, теперь наделена
смыслом и целью, лишена ужаса» (The Portable Jung, p. 333–334).
Исторически сложилось, что теменос служил внутренним святилищем в храмах древних греков, местом укрытия и вечной истины. В нем можно было отгородиться стеной от искушений и смены
направления ветра в постоянно меняющемся мире – самая священная часть храма, где может быть испытано присутствие бога. Теменос
является одним из наиболее важных способов, с помощью которых
юнгианцы воплощают концепцию терапевтического сдерживания.
Как святая святых, это место священно и неприкосновенно. Святой,
на иврите kadosh, происходит от понятия «отделенный». Этимология передает это ощущение: нечто сакральное размещается отдель-
56
Анализ в тени террора
но от повседневной жизни, от профанного. Так и Юнг чувствовал,
что терапевтический теменос создавался ради высшей цели. Как
храм служит местом встречи верующего и Божественного, так и аналитический теменос служит местом, где клиент может встретиться
с Самостью. Нуминозность и опасность столкновения требуют максимальной локализации и отгороженности. Теменос Иерусалимско-
го храма был пуст в течение всего года за исключением одного дня.
Только в День искупления (Йом Кипур) первосвященник входил
просить прощения за грехи.
Как отмечают аналитики, мы знаем, что есть случаи, когда священное сдерживание нарушается и даже бывает потеряно. Анжела
Коннолли, юнгианский аналитик шотландского происхождения,
проживавшая в Риме, когда работала в Москве, рассказала о некоторых трудностях, с которыми ей пришлось столкнуться в попытке сохранить теменос ее терапевтического пространства (Connolly,
2006). Охранники на КПП дипломатического квартала, где она жила
и при нима ла, не пускали ее пациентов, требуя предъя вить документы, горничная мешала ей во время сессий. Хуже того: терроризм, царивший в Москве в тот период, представлял собой страшную угро-
зу, так что Анжела была вынуждена покинуть город и отказаться
не только от теменоса, но от всех тех, кто вошел в него.
Как некоторым из вас, наверное, известно, я исследовал теменос и написал статью о его феномене – «Утраченный теменос», которая недавно была переведена на русский язык. Там описываются
возможные последствия для теменоса при перемещении или некотором изменении клинического пространства, в результате которых теменос теряется. Вторая статья, «Теменос обретенный» (аналогично знаменитой паре произведений Мильтона, «Потерянный
рай» и «Рай обретенный»), повествует о том, что происходит с теменосом, когда аналитик отсутствует, и описывает весьма необычные
обстоятельства, при которых я дал ключи от моего офиса своей па-
циентке, выполнявшей роль жрицы, охраняющей теменос во время
моего отсутствия.
Противостояние Злу
Взрывы также заставили всех нас противостоять злу, как причинен-
ному нам, так и злу, которое обязательно возникает в случае оккупации другого народа. Юнгианская психология может многое сказать
57
В кабинете аналитика: когда буквальное угрожает символическому
о зле, как личном, так и архетипическом, и я чувствую, что мы в Из-
раиле проходим интенсивный ежедневный мастер-класс.
Мой коллега Ави Бауманн проводит различие между архетипи-
ческим и личным злом. Архетипическое зло непобедимо, это сверхчеловеческая сила, которая функционирует аналогично монстрам
греческой мифологии или дьяволам в христианстве. Личному злу,
например жестокости, можно и нужно противостоять. Ежедневно
присутствующая опасность переживается как попадание в тиски архетипа Палач/Жертва.
В этой модели создается бесконечный цикл
насилия, в котором жертвы насилия преследуют других из собственной подавленной роли жертвы. Антигуманные действия одной
стороны приводят к бесчеловечному ответу другой. Как писал Юнг:
«Когда зло вспыхивает в любой точке привычного порядка вещей, на-
рушается весь круг нашей психической защиты. Действие неизбежно вызывает реакцию, и по своей разрушительной силе оно столь же
опасно, как и его причина. Возможно, в этом случае оно даже хуже,
потому что зло должно быть уничтожено от корня до кроны» (Jung,
CW 10, § 411). Очень важно, что большинство израильских аналитиков так или иначе связаны с Холокостом, либо как дети, пережившие
его (Kindertransport1), либо как дети оставшихся в живых, прошед-
ших Освенцим; или же косвенно – живя в обществе, пронизанном
образностью Холокоста. Так что мы все жили и работали в тени это-
го архетипического зла.
Когда террорист-смертник взрывается, его тело буквально смешивается с телами его жертв. Эта ужасающая потеря границ между
телами погибших и убийцы есть, я думаю, психический эквивалент,
в котором сливаются точки зрения жертвы и преступника, или даже
наблюдателя и жертвы. Это психическое слияние можно ощутить
во сне, когда сновидец втянут против воли в водоворот насилия,
становясь одновременно преступником и жертвой. Студента моей
пациентки, педагога, разорвало на куски во время ужасного теракта в кампусе Еврейского университета на горе Скопус. Вскоре после
этого у пациентки было два сна. В первом ей приснилось, что стены
ее дома были внезапно разрушены и осталась только спрятанная пач-
ка старых фотографий. В обычные времена такой сон можно было
истолковать как отражение личных вопросов, связанных с развалом
1 Спасательная операция перевозки еврейских детей в Великобрита-
нию, которая состоялась за девять месяцев до начала Второй мировой
войны. – Прим. ред.
58
Анализ в тени террора
брака или внутренним чувством незащищенности. Но после похорон
ее убитого студента сон имел четкое коллективное значение, указы-
вая на острую внезапную потерю чувства безопасности, обеспечение
которого – предназначение дома. Как аналитики, родители и учителя мы часто чувствуем себя соучастниками гибели наших паци-
ентов, детей и учеников, нас преследует чувство стыда за то, что мы
не защитили их от такой страшной судьбы. Это негативное мисти-
ческое участие в самом терроре отразилось во втором сне: «В моем
сне я бомбила учебное заведение в Старом городе Иерусалима, где
я училась. В следующей сцене я помогала детям выбраться из здания,
готового вот-вот рухнуть. И кто-то пришел укрепить его».
Прежде чем обсуждать сон, позвольте мне развить тему Священного города Иерусалима. Старый город Иерусалима, с его массивными, каменными стенами и великолепными украшенными воротами,
физически представляет собой мандалу с Центром, соединяющим
четыре квартала: христианский, армянский, еврейский и мусуль-
манский. Само название «Иерусалим» означает «город-мир», город
известен как место, где встречаются небо и земля. В нем находятся
главные святые места для иудаизма, христианства и ислама: останки Второго храма, известные как Стена Плача, Церковь Гроба Господня, содержащая могилу Христа, построенная и поддерживаемая
Русской православной церковью, и Аль-Акса, или, как ее называют
в Коране, «Самая дальняя мечеть», и Купол Скалы, откуда Мухаммед отправился в ночное путешествие на небеса; все это – в нескольких минутах ходьбы одно от другого. Это место паломничества, даже
если многие подобны тем странным посетителям Юнга, которые
сказали в начале Septem Sermones («Семь наставлений мертвым»):
«Мы возвратились из Иерусалима, где мы нашли не то, что искали»
(Jung, 1963, p. 190–191). Иеруса лим на протяжении поколений был
естественным символом Самости. Его лучшее соединяло противо-
положности, указывая на нечто высшее. Худшее содержало насилие,
совершенное во имя ревнивого Бога. Я должен признаться, что пе-
режил собственный роман с этим прекрасным и страшным городом.
Вернемся ко сну. Сновиди ца, хотя и не родилась в Старом городе, провела там много времени. В этом сне моя пациентка одновременно злоумышленник и спасатель, казалось бы, пойманный в западню сизифовых мук. В обычные времена в этом сне можно было
увидеть цикл разрушительной ярости и компенсаторных, репаратив-
ных спасательных фантазий, когда аналитик сохраняет психическую
59
В кабинете аналитика: когда буквальное угрожает символическому
структуру от распада под тяжестью ее собственной деструктивности.
Но во время террористических актов сон отражает также чувство со-
причастности событиям, в которых так или иначе, иррационально,
сновидец принимает обе стороны архетипа Жертвы/Палача.
Аналогичный смысл психического смешения отражается во сне
другого пациента: «Идет страшный бой между израильтянами и палестинцами, и я не знаю, с какой стороны я нахожусь. Самолет на бреющем полете атакует снова, и снова, и снова центр большого поля…
королевская гвардия готовится к штурму школы».
Незнание, на какой ты стороне, указывает на психическую
растерянность, даже отказ. Когда сновидческое Эго отказывает-
ся или не в состоянии выбрать, на какой оно стороне, это означает,
что психика растеряна, находится в состоянии дисбаланса, и одно-
временно такое состояние содержит указание на острую необходимость третьей точки зрения. Неоднозначный образ королевской гвардии, готовой атаковать школу, подчеркивает эту двусмысленность:
они агрессоры, или спасатели, или то и другое одновременно? Когда
я представлял первоначальную версию этого доклада, произошла
ужасающая негативная синхрония, напомнившая атмосферу этого
сновидения: произошел захват школы в Беслане, в Северной Осетии,
приведший к гибели сотен людей; два автобуса подверглись бомбардировке в южном израильском городе Беэр-Шева, погибло более де-
сятка человек. Вторая бомба взорвалась здесь, в Москве. Образ само-
лета, «снова, и снова, и снова атакующего на бреющем полете центр
поля», который в личном смысле можно понимать как направленную внутрь агрессию небесного архетипического Отца, теперь выглядит как архетипическое зло, причиненное Самости повторяющимся циклом насилия и контрнасилия. Под контролем архетипа
Жертвы/Па лача возникает актуальная и непосредственная опасность
попасть в подчинение Тени.
Эта опасность была продемонстрирована во сне другого еврей-
ского пациента: «В этом сне друг просит меня подвезти его на маши-
не в неизвестном направлении. Вдруг мы оказываемся посреди араб-
ской деревн и. Мой дру г показывает м не, что он террорист-смертник,
который взорвет нас вместе с местными жителями в качестве акта
мести. Я в ужасе просыпаюсь».
Этот сон ясно показывает, как слабое Эго может быть подчинено и захвачено Тенью совершения аморальных действий. В другом
смысле он может рассматриваться как Большой сон, предсказавший
60
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]