О подчинении женщины

против установленных правил считается та­ким же преступным делом, каким прежде считался мятеж подданного против короля. Женщина, принимающая участие в движе­ние, не одобряемом ее супругом, делается мученицей прежде, чем ей удастся быть про­поведницей нового порядка, потому что муж может легальным путем предупредить ее апостольскую миссию. Женщины никогда ничего не предпримут для своей эмансипа­ции, пока значительная масса мужчин не изъ­явит готовности присоединиться к ним в этом предприятии.

вестного разбора мужчинам,— все это слиш­ком чудовищно, чтобы могло быть пропуще­но сквозь пальцы. Неразмышляющие или недобросовестные люди, перечисляя только те из этих случаев, которые доходят до край­ностей или делаются добычею гласности, мо­гут, пожалуй, сказать, что это— явления ис­ключительные; но никто не может оставаться слепым ввиду их действительного существо­вания или, как во многих случаях, ввиду их энергического характера. И при этом стано­вится совершенно очевидным, что нет воз­можности достаточно обуздать злоупотре­бление властью, пока не уничтожена самая власть, ведь власть эта дана или предлагается не только одним добрым или благопристой­ным и почтенным людям, но всем мужчинам без исключения, до самых грубых, до наиболее преступных. Преграды может ставить только общественное мнение, а ведь подобные госпо­да вообще признают над собой только мнение людей такого же закала. Если бы подобные лю­ди не мучили всячески человеческое существо, обреченное законом сносить от них всякие

как рано мальчик, воспитываемый иначе, за­дается мыслью о своем природном превос­ходстве над девочкой, как мысль эта растет вместе с его ростом, крепнет вместе с его си­лой, как она прививается от одного мальчу­гана к другому, как рано юноша воображает себя выше матери, которую удостаивает снисходительности, но не истинного уваже­ния, наконец, с каким султанским самодо­вольством он глядит свысока в особенности на ту женщину, которую благоволит соделать спутницей своей жизни.

обречена замужняя женщина. Но как бы под­чинение ни действовало на характер вассала в дурную и хорошую сторону, можно ли не видеть, что для господина влияние это глав­нейшим образом вело к худу? При этом было все равно, видел ли он действительное пре­восходство своих вассалов над собою или чувствовал, что ему позволили командовать над людьми, которые были ничем не хуже его, не ради каких-либо его заслуг и трудов, а только в силу того, что он, как выражается фигаро, побеспокоился родиться. Самообо­жание восточного деспота или феодального барона совершенно гармонирует с самообо­жанием человека-самца. Люди, взлелеянные при своем подрастании незаслуженными от­личиями, невольно строят на них свою гор­дыню. Только очень немногие— и притом из наилучшего разбора людей — умеют со­единять скромность с привилегиями, приоб­ретенными вследствие заслуг или, как чув­ствуют они сами, превышающими меру заслуг. Остальные смертные проникаются спесью, и притом спесью наихудшего сорта,