О подчинении женщины

шинстве случаев дело обходится без всяких соглашений, и тогда-то происходит полней­шее поглощение всех прав, всякой собствен­ности, так же как и всякой свободы действий. Муж и жена называются «одним лицом пред законом», для того чтобы показать, что все, что принадлежит ей, принадлежит также и ему, однако параллель эта никогда не прово­дится в том смысле, чтобы все, принадлежа­щее ему, составляло также и ее собствен­ность; правило это применяется к нему только в тех немногих случаях, когда он дол­жен отвечать за свою челядь или скотину. Явовсе не хочу утверждать, что жены вообще пользуются не лучшим обращением сравни­тельно с невольниками, но ни один раб не порабощен так всецело, в таком полном зна­чении слова, как жена. Едва ли какой-нибудь раб, если только он не приставлен к личным услугам своему господину, порабощен во все часы и минуты своей жизни; вообще же, по­добно солдату, он имеет какую-нибудь опре­деленную службу, и когда она исполнена или когда его от нее уволили, он в известных пре-

наихудшим видом рабства, каково же поло­жение ее относительно детей, в которых со­средоточен обоюдный интерес ее и мужа-по­велителя? По закону они — его дети. Он один имеет на них какие бы то ни было ле­гальные права. Ни с ними, ни относительно их она ничего не может сделать, не имея на то полномочия от мужа. Даже после его смерти она не становится их законною опекуншей, если только не была формально назначена в его духовном завещании. Прежде он мог да­же удалить их от нее и лишить ее всяких средств видеться с ними или иметь от них из­вестие, но теперь право это в некоторой сте­пени ограничено актом Тальфорда. Таково легальное положение жены. И она не имеет никаких способов выйти из этого положения. Если ей придет желание бросить своего мужа, она ничего не может взять с собою— ни де­тей, ни чего бы то ни было, принадлежащего ей по праву. Если ему заблагорассудится, он может заставить ее возвратиться— законом или просто физической силой,— может так­же, если ему угодно, отнять у нее в свою поль-

зу то, что она заработает или что дадут ей родственники. Только легальный развод, со­стоявшийся по приговору суда, позволяет ей жить отдельно, не подвергаясь опасности опять подпасть под надзор разъяренного тю­ремщика, или уполномочивает ее употре­блять на собственную пользу плоды своих трудов без всяких опасений, что не сегодня завтра на нее может напасть человек, которо­го она, может быть, не видала лет двадцать и который отнимет все нажитое ею добро. По до последнего времени суды предоставляли такую легальную сепарацию только ценою издержек, делавших ее недоступною для лю­дей, не принадлежащих к высшим классам. Даже в настоящее время развод дается толь­ко в случаях отсутствия или крайней жесто­кости супруга. А между тем каждый день слышатся жалобы на чрезмерную легкость разводов!.. Если женщина отказывается в ка­ком бы то ни было ином жизненном жребии, кроме личной рабской подчиненности де­споту, если все для нее зависит от счастливо­го выбора человека, который захочет сделать

дурного обращения, без уважительного резо­на прелюбодеяния, не освобождает жену от ее мучителя.

только не сталкивается враждебно с первым чувством, но даже является к нему на подкре­пление. Но из того, что это действительно бывает так на деле, что мужчины вообще не подвергают женщин тем мучениям, каким могли бы подвергать, если бы дать свободу всей той деспотической власти, которой муж вооружен легально, из этого утешительного факта защитники существующей формы брачного института приходят к заключению, что вся его несправедливость совершенно оправдывается и что в этом случае все зло есть неизбежная дань, платимая великому добру. Но если поддержание этого или дру­гого вида тирании в полной легальной силе допускает смягчения на практике, то это ни­сколько не говорит в пользу деспотизма, а только доказывает, с какою энергическою ре­акцией человеческая натура может противо­действовать самым позорным учреждениям и как живучи, как привольно разрастаются до­брые, так же как и худые, семена в человече­ском характере. Все, что может быть сказано о политическом деспотизме, с совершенном

верностью прилагается также и к тирании в семействе. Ведь не всякий деспотический ко­роль садится к окну, чтобы наслаждаться сто­нами своих терзаемых подданных, или сди­рает с них последние рубища и выгоняет нагишом на мороз. Деспотизм Людовика XVI был не похож на деспотизм Филиппа Красивого, Надир-Шаха или Калигулы, но он был настолько дурен, чтобы дать оправда­ние Французский революции и заставить нас закрыть глаза даже на все ее ужасы. Если ста­нут ссылаться на искреннюю сердечную при­вязанность жен к своим мужьям, то не то же ли самое имело место и в социальном рабстве у древних народов? В Греции и Риме случа­лось сплошь и рядом, что жены и рабы согла­шались скорее умереть в страшных муках, чем изменить своим господам. В проскрип­циях, сопровождавших римские граждан­ские войны, было замечено, что жены и рабы сохраняли геройскую верность, тогда как сы­новья обыкновенно оказывались изменника­ми; между тем мы знаем, как жестоко многие римляне обращались со своими невольника-

Всякий раз, когда кому-нибудь приходит фантазия защищать рабство, политический абсолютизм или тиранию главы семейства, нам постоянно представляют известный ин­ститут с его самых лучших сторон: нас стара­ются обольстить картинами благожелатель­ной власти, с одной стороны, счастливой