О подчинении женщины

Начнем с того, что мнение, высказываемое в пользу настоящей системы, совершенно под­чиняющей слабый пол сильному,— мнение это опирается только на одну теорию, пото­му что люди никогда не пробовали никакого другого порядка и, следовательно, тут уже никак нельзя сказать, чтобы окончательное решение было указано опытом, в том смысле, в каком он противополагается теории. Во­вторых, принятие этой системы неравно­правности никогда не было результатом об­суждения, предусмотрительности или каких бы то ни было социальных идей, какого бы то ни были изучения того, что ведет к пользе че­ловечества и к доброму общественному по­рядку. Вся система просто-напросто вышла из того факта, что при самом раннем, суме­речном начале человеческого общества вся­кая женщина (смотря по цене, придаваемой ей мужчинами, и вследствие своей сравни­тельной мышечной слабосильности) находи­лась в рабском подчинении какому-нибудь мужчине. Законы и всякие порядки благоу­стройства начинают с того, что признают уже

другой мыслитель осмелился заподозрить правильность или безусловную социальную необходимость известного вида рабства.

Мало-помалу, однако, такие мыслители являлись среди человечества, и при помощи всего прочего общественного прогресса мужское рабство было наконец уничтожено во всех странах христианской Европы (прав­да, в одной из них лишь несколько лет тому назад), тогда как рабство женского пола при­няло постепенно форму более мягкой зави­симости. Однако зависимость эта в том виде, в каком она существует теперь, вовсе не есть самостоятельное учреждение, прямо и непо­средственно вызванное интересами правосу­дия и общественной необходимости; нет, это тоже первоначальное рабство, только по­степенно смягченное и измененное теми же причинами, которые несколько облагороди­ли все прочие общественные права и более поставили человеческие отношения под кон­троль права и человечности. Зависимость эта все-таки не утратила значения своего грубо­го происхождения. Следовательно, факт ее

Если подобное заявление и может пока­заться парадоксом, то в известной степени это объясняется успехами цивилизации и лучшим тоном нравственных побуждений человечества. Мы живем— т. е. далеко не все мы, а одна или две из наиболее просвещен­ных в свете наций — в такое время, когда право сильного невидимому уже совершенно перестало быть регулирующим началом в де­лах мира сего; никто уже не опирается на это право, и никому не позволено пускать его в ход, по крайней мере, в большей части отно-

шений между человеческими существами. Если кому-нибудь это еще и удается, то не иначе, как под предлогом какого-либо обще­го социального интереса. При подобной ли­цевой стороне современного порядка вещей всякий утешает себя мыслью, что господство грубой силы окончилось, что правом силы уже нельзя объяснить существования чего бы то ни было, удержавшегося в полном дей­ствии до настоящего времени. Каково бы ни было происхождение того или другого из на­ших современных институтов, рассуждают эти господа, но если он удержался до настоя­щей поры умственного прогресса, то только потому, что такой институт вытекает из чело­веческой природы и должен вести к общему благополучию. Рассуждающие таким обра­зом не понимают всей упорной живучести и прочности учреждений, имеющих право на стороне силы, — не понимают, как глубоко такие учреждения вкореняются в почву и как отождествляются хорошие или дурные каче­ства имеющих власть в своих руках с самою властью. Эти люди не знают, как медленно

такие учреждения подаются назад— одно за одним, порознь, слабейшие сначала, и пре­жде всего те, которые всего менее связаны привычками обыденной жизни. Наконец, не следует забывать, как редко лица, получив­шие легальную силу потому, что прежде об­ладали физическою,— как редко такие лица утрачивали свое превосходство, пока физи­ческая сила не переходила на другую сторо­ну. Относительно женщин подобный пере­ход физической силы не имел места, и факт этот, в связи со всеми характеристическими особенностями этого частного вопроса, уже в самом начале заставлял несомненно ожи­дать, что эта отрасль права, основанного на силе, продержится долее всех остальных, хо­тя здесь самые грубые черты были сглажены и ранее, чем во многих других видах насилия. Да, этот один образчик социальных отноше­ний, основанных на силе, неизбежно должен был пережить целые генерации учреждений, построенных на однородном принципе, как почти одинокое исключение среди общего характера человеческих законов и обычаев.

ных интересов, и на будущее время приходи­лось только расширять их, а не создавать вновь. Хотя рабы и не были частью республи­ки, однако догадка о правах рабов, как чело­веческих существ, родилась впервые именно в свободных государствах. Если не ошиба­юсь, стоики первые (исключая еврейский за­кон, насколько он может быть здесь исключе­нием) внесли в свою мораль то понятие, что люди имеют нравственные обязанности от­носительно своих рабов. После победы хри­стианства не было никого, кто бы оставался чужд этому учению по теории; вслед за пре­обладанием католической церкви также не было недостатка в людях, поддерживавших это учение. И все-таки практическое прове­дение этого учения составляло одну из наи­более трудных задач христианства. Более ты­сячи лет церковь выдерживала по этому поводу упорную борьбу, но с едва заметным успехом. Тут уж никак нельзя было обвинять ее слабое господство над умами. Власть церк­ви была громадная. Она могла заставить ко­ролей и сильных мира отказываться от самых