О подчинении женщины

И за исключением какого-нибудь мыслителя, являющегося там и сям, не были ли бы все убеждены, что это разграничение составляет фундаментальный и непоколебимый факт че­ловеческой природы?

В самом деле, в чем заключается настоя­щий характер современного, развития— то направление, которое главнейшим образом отличает новейшие учреждения, новейшие социальные идеи, самую жизнь последней эпохи от строя времен, давным-давно канув­ших в вечность? Разница та, что человеческие существа уже не рождаются для какого-либо постоянного, безысходного положения в жиз­ни, не приковываются неумолимою силою к тому месту, где родились, но могут свободно употреблять свои природные способности и пользоваться всякими благоприятными шан­сами для занятия той роли, которая наиболее согласуется с их желаниями. Человеческое общество старых времен было построено на совершенно ином принципе. Все рождались для какого-нибудь постоянного обществен­ного положения, удерживались в нем зако­ном и не смели даже и прикоснуться к тем средствам, которые могли сдвинуть их с это­го места. Подобно тому, как один родится белым, другой чернокожим, точно так же од­ни рождались в то время рабами, другие—

свободными людьми или гражданами, одни рождались патрициями, другие— плебеями, одни являлись на свет феодальными барами, другие— общинниками и чернью, rôturiers. Раб или крепостной холоп никогда не могли освободиться сами и делались свободными людьми не иначе как по воле их господина. Почти во всех европейских странах разно­чинцам стали жаловать дворянство не ранее как к концу Средних веков, вследствие воз­растания королевской власти. Даже между благородными старший сын всегда рождался единственным наследником родительских имений, и прошло много времени прежде, чем было положительно постановлено, что отец мог лишить его наследства. Между про­мышленными классами только те лица, кото­рые рождались членами цеха или были при­няты в него прирожденными членами, могли легально заниматься своим делом в пределах известной местности. И никто не смел про­изводить какого бы то ни было дела вне цехо­вой касты иначе, как легальным путем, соглас­но с предписаниями власти. Ремесленники

выставлялись к позорному столбу за то, что производили свою работу новыми, улучшен­ными способами. Теперь же в новейшей Ев­ропе— особенно в тех ее странах, которые наиболее участвовали во всех прочих совре­менных улучшениях, — одержало верх диа­метрально противоположное правило. Закон и правительство уже не указывают, кто может и кто не может производить известную соци­альную или промышленную работу и какие способы производства можно употреблять, какие употреблять нельзя. Все такие сообра­жения предоставлены личному свободному выбору людей. В Англии даже отменены за­коны, требовавшие для ремесленников сроч­ного обучения (apprenticeship) на том осно­вании, что во всех случаях, где оно окажется необходимым, достаточно одной этой необ­ходимости для поддержания старой систе­мы. По старой теории было принято, что личному выбору надо предоставлять как можно менее свободы и что все, что индиви­дуум должен был делать— насколько то или другое дело возможно, — ему продиктует

высшая мудрость. Он был уверен, что если его предоставить самому себе, то дело выйдет дрянь.

Но современное нам убеждение — плод тысячелетнего опыта— говорит, что всякое дело, в котором лично и непосредственно за­интересован производитель, тогда только и может идти хорошо, когда будет вполне пре­доставлено на его усмотрение, и что всякое вмешательство власти только испортит дело, за исключением тех случаев, когда нужно оградить право других. К такому заключе­нию люди пришли не скоро, шаг за шагом, и оно было принято уже после того, как опыт всякого другого порядка сопровождался пла­чевными результатами. Но в настоящее вре­мя указываемый принцип (для промышлен­ной сферы) введен повсеместно в самых образованных странах и почти везде в тех странах, которые мало-мальски имеют пре­тензию на просвещение. Дело не в том, что все способы предполагаются одинаково хо­рошими и все люди одинаково годными для всякой работы, но именно в том, что свобода

личного выбора признана в настоящее время единственным условием, которое ведет к принятию наилучших способов и назначает всякую работу для наиболее годных к ней рук. Никто не видит необходимости в изда­нии того закона, что человек только с силь­ными руками может быть кузнецом. Полная свобода и конкуренция достаточны для того, чтобы кузнецами делались только люди с му­скулистыми руками, потому что человек, не обладающий нужной для того силой рук, с большей для себя выгодой может заняться таким делом, к которому он более годен.

Согласно с таким мнением нельзя не убе­диться, что власть переступила бы за свои на­стоящие пределы, если бы— на основании какого-нибудь общего воззрения— вздумала заранее определять, что известные лица не способны к тому или другому делу. Теперь уже достаточно известно и признано, что ес­ли подобное правило и существует, то оно далеко не всегда оказывается непогрешимым. Если бы даже оно основывалось на большин­стве случаев— что едва ли бывает в действи-

стеснение выбора в более узких рамках отни­мает у общества шансы иметь способных дея­телей, не освобождая его от неспособных.

В настоящее время женское бесправие со­ставляет в наиболее образованных странах единственный пример того, как законы и уч­реждения стесняют деятельность лица при самом его рождении и определяют, что такие лица никогда в течение всей жизни не долж­ны думать о достижении известных положе­ний. Единственное исключение делается для монархического принципа. Люди для трона все еще родятся; вне царствующего дома ни­кто не может возвыситься до этого положе­ния, да и в самой царствующей фамилии оно достается только путем наследства. Все про­чие звания и социальные преимущества от­крыты для всего мужского пола; правда, мно­гие из них достигаются только при помощи богатства, но наживать богатство не запреща­ется никому, и действительно, мы видим, что оно приобретается людьми самого низкого происхождения. Нет сомнения также, что трудности бывают непреодолимы для боль-