Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Мудрость Сенеки. Том I. Власть и страсть. Монография
.pdf
11
кристаллизуются не только все знания автора о выдающемся
философе древности и его эпохе, но и огромная любовь к тому
времени, к давно ушедшим людям, к идеям выдающегося мыслителя
прошлого.
Откуда эта историко-философская любовь, кто возьмется
объяснять? Может, она проистекает из созвучности многих древних
философских истин современным проблемам. Может быть, связана с
тем, что современный ученый видит сходство своих представлений с
представлениями философов прошлого. А возможно, она берет свое
начало в том неизгладимом впечатлении, которое производит на
современников рассказ (а иногда и сухой исторический отчет) о
судьбе мыслителя древности или знакомство с его идеями. Как бы
там ни было, судьба и идеи Сенеки, одного из самых крупных
древнеримских философов, заслуживает и любви, и уважения.
2. CURRICULUM VITAE: падения и взлеты политика
Луций Анней Сенека... Имя этого человека до сегодняшнего дня
вызывает споры и разноречивые оценки философов, литераторов,
историков. Жизнь его, полная величайших политических удач и
огорчительных ошибок творческих взлетов и мучительных духовных
кризисов, безусловно, насыщенная событиями огромной
исторической значимости, на протяжении веков оценивалась далеко
не однозначно: от попыток оправдать и простить, до стремления
обвинить в лицемерии, проявляющемся, по мнению многих, в
трудности согласования сентенций философа-моралиста с его полной
перипетий жизнью. Были и те, кто предлагал оставить эту фигуру вне
рассмотрения как не заслуживающую ни малейшего внимания со
стороны вдумчивого читателя. Как бы там ни было, жизнь Сенеки
отмечена одним величественным знаком – знаком таланта.
Не вдаваясь в подробное рассмотрение его биографии, ибо
подробно знакомиться с ней читателю еще представится
возможность, попробуем понять, кем же он был, этот крупнейший
римский писатель I в. н.э. Прозаик и философ, трагик и
государственный деятель, моралист и ростовщик. События и встречи,
многие из которых составили бы предмет мечтаний любого
римлянина, чередовались в судьбе Сенеки с быстротой, достойной
авантюрного романа, вознося этого выдающегося человека к
вершинам владычества и низвергая его в пучину отчаяния и
12
безнадежности. Он – участник, а не простой свидетель переломных
событий одной из самых трагических эпох в истории Рима – столетия
утверждения империи, приходящей на смену республике. Человек,
очень рано ставший сенатором и еще быстрее отправленный в
ссылку, сумевший волею судьбы возвыситься до поста воспитателя
наследника императорского престола, попавший в опалу политик,
философ-отшельник, объект императорского гнева и презревший
смерть моралист, чье самоубийство потрясло Рим и вызывает
недоумение и споры уже наших с вами современников, - и все это
относится к одному человеку, к Сенеке. Талант - вот тот
краеугольный камень, который стал формирующим началом в
личности философа, примиряя разноречивость стремлений, подчиняя
их одной высокой цели, найти и восстановить которую нам
необходимо, чтобы усмотреть за кажущимся притворством и
лицедейством искренность и отвагу чувств, чтобы понять смысл этой
судьбы и идею философских творений. Понять, а значит, простить то,
что на первый взгляд кажется достойным самого строгого осуждения.
И не в таланте ли, проникающем в сокровенные глубины
человеческого духа, не в таланте ли, с которым не может
примириться менее способный, более ординарный тип, становящийся
от этого жестоким и коварным, не в таланте ли, которого страшится и
сенатор и император, будь то Калигула или Нерон, должны мы искать
исток всех трагических поворотов в жизни философа? Попытаемся
же еще раз разобраться и найти идейную основу его поступков,
чтобы доказать цельность и трагичность великой личности,
непримиримой с лицемерием и приспособленчеством, со
всепоглащающим карьеризмом и непомерным тщеславием, в которых
Сенеку упрекают столь часто.
Луций Анней Сенека родился около 4 года до н.э. в испанском
городе Кордубы (Кордова), входящем в состав римской провинцией,
в семье Луция Аннея Сенеки Старшего, ритора-любителя, и его
жены Гельвии. Помимо Луция, среднего сына, в семье имелось еще
двое детей – Новат и Мела. Оба они оставили определенный след в
истории. По преданию, Новат был тем самым проконсулом, который
отказался судить апостола Павла. Сын Мелы Марк Анней Лукан
(племянник Сенеки-философа) стал знаменитым поэтом, автором
замечательной поэмы «Фарсалия». Но все это – дело будущего, а
сейчас детям необходимо было дать хорошее воспитание,
открывающее путь к политической карьере, которая бы стала и
13
реализацией способностей, и удовлетворением извечной для
римлянина жажды славы и почестей, и источником средств к
существованию. Именно так рассудил Сенека Старший и двинулся в
Рим, ведь где же, как не в столице с ее многочисленными
философскими и риторическими школами можно было дать детям
приличное образование.
Рим этого периода представлял собой все более разрастающийся
имперский центр, нещадно грабящий завоеванные области. В нем
совсем недавно по историческим меркам установился относительный
мир, порядок и спокойствие. Еще только утверждал свои права новый
строй – империя – навеки вытеснивший, казалось, незыблемую и
традиционную, «дедовскую» республику (res publica). Достаточно
вспомнить, что после убийства Юлия Цезаря страну почти столетие
терзали непрекращающиеся войны, огонь которых надолго нарушил
привычные жизненные устои. Гражданский раздор казался «концом
света», когда рушится и теряет опору весь мир, когда брат идет на
брата, когда Рим становится похожим на шальной корабль «без руля
и без ветрил». Рим был на краю гибели, его спасение – в
«восстановленной республике» Августа, победа которого над
Антонием в битве при Акции в 31 г. до н.э. стала победой порядка
над хаосом и анархией, дала возможность мирной жизни и
творчества. Государство Августа – будь то «восстановленная
республика» или «империя» – принесло истерзанному Риму
долгожданное спокойствие. Но во времена его правления уже стало
понятно, что верховная власть перешла в руки «первого человека в
государстве», принцепса, императора. И это была уже не республика:
граждане государства все чаще стали сталкиваться с проявлениями
деспотизма и всевластного произвола. Ко всем прочим бедам
добавилось все возрастающее могущество государства, старающегося
подчинить все стороны жизни, включая и духовную, творческую ее
грань. И если во времена Августа еще было возможно уединиться в
тиши собственного внутреннего мира, занявшись, например, поэзией
или философией, как это сделал, например, великий римский поэт
Гораций (65 – 8 гг. до н.э.), то во времена Нерона это уже станет
невозможным, ибо государство будет беспардонно врываться в души
и мысли своих граждан, стремясь к полному контролю. Здесь, даже
удалившись от дел, ты можешь быть обвинен и оклеветан (что, в
сущности, и произошло с Сенекой).
14
Так возникла и укрепилась великая римская гражданская
трагедия – противоречие государственного и индивидуального. Встал
вопрос: чему следовать в этой жизни, на что опираться в бушующем
море событий и страстей? На традиционные дедовские ценности,
мерилом которых была гражданская община с идеалом доблестного
мужа (vir bonus)? Но разве не умерли эти ценности в империи
Калигулы, Клавдия, Тиберия, Нерона? А может, опереться на
стоический идеал мудреца, проникнутый тенденцией самоуглубления
и духовного совершенствования, призывающий во всем видеть
проявление мирового разума? Реально ли это в государстве,
подчиняющем себе все, не оставляющем ни уголка для уединения, ни
малейшей свободы для гражданских действий? Да и можно ли
говорить о соответствии мировому разуму развратого Рима, идущего
к последним пределам роскоши, отягощенного золотом и грузом
преступлений? А может быть, служить императору как носителю
божественной власти и могущества, хотя поступки последнего очень
трудно примирить даже со здравым смыслом, не говоря уже об
общественном благе и философских добродетелях? Ответ на эти
вопросы и ищет Сенека, остающийся для нас прежде всего
римлянином, ищет и ошибается, пытается доказать свою правоту,
достигая определенных успехов или терпя крах, стремится сам
увидеть истину и показать ее другим.
3. Особенности древнеримского мировоззрения
Упоминание о том, что Сенека всегда оставался римлянином,
служа своему государству или проповедуя космополитизм, налагает
обязанность несколько слов сказать о некоторых особенностях
римской культуры и римского менталитета, которые повлияли на
своеобразие древнеримской философии и проявление которых мы
можем легко обнаружить в работах этого философа.
Уже во II в до н.э. Древний Рим, разрушив Карфаген и
поработив Сирию Антиоха Великого, подчинив Родос и Ахейский
союз, становится серьезной военной силой. В 146 г. до н.э., почти
одновременно с Карфагеном, римляне стерли с лица земли Коринф. С
этого года эллинская страна потеряла свою независимость, став
римской провинцией «Ахайя». В состав Римского государства
входили одна за другой Сицилия, Корсика, Сардиния, Македония,
Испания. Но умирая как самостоятельные государства, они
15
продолжали жить как культурные центры, питая своими
достижениями Древний Рим, вбиравший в себя все лучшее, что
только попадало в поле его зрения, подобно тому, как впитывала
римская казна золото побежденных народов. При этом элементы
эллинского и восточного мировоззрений проникали не только в
высшие слои римского общества: они стали широко
распространенными, поскольку масса рабов восточного и греческого
происхождения доносила их и до низших ступеней социальноклассовой иерархии. Постепенно формировалась одна из важнейших
черт римского сознания – стремление к универсальности, к приятию
достижений всех значительных культур, которое отразилось на
религии, впитавшей греческую мифологию и восточные культы, на
поэзии, поднявшейся на греческих образцах, на философии, берущей
за основу эллинские школы. Из этого стремления к универсальности,
к пространственному и духовному расширению вытекает важнейшая
черта многих феноменов римской культуры - эклектизм. Девизом
следующих эпох становится высказывание Цицерона: «Пусть же
каждый защищает мнение, которое ему по душе, а мы будем
придерживаться правила не сковывать себя уставами какой бы то ни
было секты, как это обычно делается в философии, а будем, по
своему обыкновению, искать на каждый вопрос самого
правдоподобного ответа»1. Обеты на верность учению какой-либо
школы – будь то философской или поэтической – стали
непопулярны2. Эклектизм постепенно начал характеризовать
практически любое культурное явление, включая и религию, которая
изначально была более почтительна и благочестива, нежели
древнегреческая, поскольку римлянин гораздо больше страшился
своих богов и относился к исполнению культа с большей
ответственностью. Однако когда в Рим проник широкий поток идей и
знаний из Греции, претерпела изменения и римская религия:
произошло отождествление древнегреческих богов с римскими,
установление греческих культов, согласование римских религиозных
и исторических преданий с греческой мифологией. Определенное
влияние испытала латинская религия и со стороны Востока, чьи
культы (например, Кибелы, Митры, Изиды) получили самое широкое
распространение. Иноземным богам римляне поклонялись так же
охотно, как и своим, презирая только религиозный экстаз,
1
Цицерон. Тускуланские беседы, 4, 7.
2
Гораций. Послания, I, I, 13-14.
16
свойственный восточным верованиям. Ко времени Октавиана
Августа римская религия представляла собой смесь разнообразных
мифологических верований, причем боги Гомера стали теми типами,
по образу и подобию которых воображение древних римлян рисовало
себе всех других, в том числе и восточных, богов. Однако вместе с
живыми, пластичными, очеловеченными греческими богами пришли
и рассказы об их похождениях и подвигах, ибо «греки вывели богов,
воспламененных гневом и безумствующих от похоти, заставили
увидеть их войны, сражения, битвы, раны; кроме того, их ненависть,
раздоры, разногласия, рождения, смерть, ссоры, жалобы, проявления
самой необузданной страсти, супружеские измены, заключения в
цепи, сожительство со смертными и в результате – рождение
смертного потомства от бессмертных»1. Все это оскорбляло
благочестие тех римлян, которые отстаивали верность обычаям
предков, которые привыкли к достаточной отвлеченности
древнеиталийских религиозных идей. Образованные римские
граждане, прекрасно осознававшие слабые стороны древнегреческой
мифологии, предпочитали заменить пластику ее мифов
философскими представлениями о богах, закладывая тем самым
прочную основу для широкого распространения философии на
римской почве. В высших образованных кругах чрезвычайно
широкое влияние получили идеи ранних эллинистических
философских школ (и прежде всего – стоической и эпикурейской,
каждая из которых особое место отводила решению вопроса о богах),
а в кругах низших – самые разнообразные суеверия.
Эклектизм стал отличительной чертой и всей римской
философии, выступая своеобразным методологическим принципом
для крупнейших мыслителей Древнего Рима от Цицерона до Сенеки,
ориентировавшихся на отбор и синтез уже существующих идей, на их
синкретичное объединение в новых цельных учениях, отвечавших
потребностям римского государственного строительства. Стремясь
подчеркнуть преемственность по отношению к предшественникам,
включенность в сферу античной образованности, древнеримские
мыслители всячески подчеркивали свою зависимость от идей
древнегреческих философов, зачастую затеняя тем самым
своеобразие собственных идей. Как будет показано ниже, стремление
к объединению идей, принадлежавших различным философским
1
Цицерон. О природе богов, I, 42.
17
школам, характеризовало учения крупнейших философов Древнего
Рима, уверенных в том, что хорошие идеи перерастают узкие рамки
философских школ и становятся достоянием всего человечества. Так,
например, приверженец стоической доктрины Сенека уже не станет
отворачиваться от эпикуреизма, обнаруживая в, казалось бы,
враждебном Стое учении близкие мотивы и продолжая процесс
сближения идей: «Может статься, ты спросишь, почему я беру столь
много прекрасных изречений у Эпикура, а не у наших? Но почему ты
думаешь, что подобные слова принадлежат одному Эпикуру, а не
всем людям?»1. С другой стороны, эпикуреец Лукреций органично
соединяет атомистическую концепцию со свойственными стоикам
представлениями о творческой силе природы-искусницы.
Однако эклектизм вовсе не исключал самостоятельности и
самобытности римских философов, поскольку был связан с ярко
выраженным антидогматизмом. Академический принцип «все
оспаривать и ни о чем не высказывать определенного мнения»,
отстаиваемый Цицероном2, давал римским мыслителям
необыкновенную свободу мысли и мог бы стать своеобразным
девизом практически для любого из них. Идея, сентенция, стих имели
для римлян ценность и вес не вследствие принадлежности
авторитету, а в зависимости от глубины, полезности, оригинальности,
и «чужое» высказывание часто использовалось римскими
философами для подтверждения своих собственных идей. «Впрочем,
почему чужое? Все, что сказано хорошо, - мое, кем бы оно ни было
сказано»3. Какой бы проблемы ни касались Лукреций, Сенека, Марк
Аврелий, главными для них оставались самостоятельный поиск
ясности и доказательности, борьба с суевериями и догмами,
отвержение всего сомнительного и не заслуживающего доверия.
Вследствие этого, эклектизм, каким бы странным это ни показалось,
предполагал творчество: «Неспособные выйти из-под опеки
предшественников, идут за ними, во-первых, даже в том, от чего все
уже отошли, и, во-вторых, в том, что еще только ищется и никогда не
будет найдено, если мы будем довольствоваться найденным прежде.
Вдобавок, идущий следом за другими ничего не найдет, потому что
не ищет»4. Римский эклектизм в сочетании с антидогматизмом нес в
1
Сенека. Нравственные письма к Луцилию, 8, 8.
2
Цицерон. О природе богов, I, 11.
3
Сенека. Нравственные письма к Луцилию, 16, 7.
4
Сенека. Нравственные письма к Луцилию, 33, 10.
18
себе положительный творческий потенциал, способствуя, с одной
стороны, дальнейшему развитию ранне-эллинистических учений, в
том числе и путем объединения идей различных школ, а с другой
стороны, - обеспечивая преемственность этого развития. Так,
например, Поздняя Стоя сохраняет основные идеи раннестоического
учения, но она же вводит новое, личностное отношение к божеству,
своеобразно решает вопросы о бессмертии души и о роли
материальных благ в жизни мудреца. Главным в этом случае остается
свобода мысли, ориентированной на поиск нового посредством
синтеза достижений прошлого.
Еще одной чертой римского мировоззрения стало предельно
утилитарное отношение к жизни. Захватническая политика, эпоха
кровавых гражданских войн, непрекращающиеся восстания в
провинциях воспитывали в римских гражданах особое отношение к
жизни – отношение солдата, полководца, политика, вследствие чего
развился римский практицизм, наложивший отпечаток на все
стороны жизни этого самобытного народа. Во времена республики
жизнь, успех, удача каждого гражданина обеспечивалась
государством и его законами, соответственно, не было долга более
универсального и важного, чем долг гражданина перед государством,
не было общественной ценности более весомой, чем «гражданская
доблесть». В соответствии с этим, на первое место римлянин ставил
обязанности перед отечеством, затем – обязанности перед родными, а
затем уже – собственное благо. Эта иерархия остается без изменений
и у Цицерона1. Следуя данной системе ценностей, римляне
направляли свои усилия на службу государству, поскольку «именно
то украшает человека, что считается почестями: присужденные за
доблесть награды, подвиги, одобренные суждением людей»2.
Исполняя свой долг и рассчитывая на признание, они становились
солдатами Рима и умирали за него, часто так и не получив того, на
что надеялись: «Военная служба – тяжелая, ничего не дающая: душа
и тело оцениваются десятью ассами в день; на них же приходится
покупать оружие, одежду, палатки, ими же приходится откупаться от
свирепости центурионов, ими же покупать у них свое освобождение
от работ. И право же, побои и раны, суровые зимы, изнуряющее
трудами лето, беспощадная война и не приносящий им никаких
1
Цицерон. Об обязанностях, I, 57-58.
2
Цицерон. Об ораторе, II, 347.
19
выгод мир – вот их вечный удел»1. Лишения и тяготы частых
военных походов приучали этот народ целесообразно использовать
имеющиеся возможности, искать наилучшего приложения сил,
стремиться к максимальной эффективности каждого действия, трезво
оценивать ситуацию и правильно выбирать средства достижения
цели. Римляне – воины, политики, земледельцы, деловые люди –
прилагали ко всем делам, включая дела философии, религии, поэзии,
искусства тот холодный здравый смысл, которым они отличались в
битвах и повседневных бытовых заботах и который помог им
превратить свое государство в мировую империю. Влияние
практицизма легко обнаружить в любом культурном явлении
Древнего Рима – в юриспруденции, где наибольшего расцвета
достигло гражданское право, в искусстве, знаменитом
скульптурными портретами и тогатусами, и даже в религии. Римская
религия была проникнута утилитарным отношением: взаимосвязь
человека с богом рассматривалась по принципу «даю, чтобы ты дал».
Всякое обращение римлянина к высшим силам, чтобы быть
действенным, должно было быть совершено по всем правилам
обрядности, ведь он мог «проиграть дело» у богов, если молитва к
ним составлена не по форме. Может быть, именно вследствие
практицизма жителей Древнего Рима не прижился здесь восточный
религиозный экстаз: богам, по их мнению, вовсе не нужны были
человеческие чувства, боги требовали материальных вещей –
рассыпанных зерен и разлитого вина, внутренностей и жира
жертвенных животных. Все это напоминало обычную торговую
сделку, в которой римлянин оплачивал авансом «услуги»
сверхестественных сил. Недаром латинское слово cultus происходит
от глагола colere, имеющего значение «возделывать землю». Богов
римляне «возделывали» так же, как они возделывали пашню. Однако,
в каких бы богов ни верили римляне, - в мифологических или
философских – многие из них помнили, что благочестивое отношение
к ним предков купило величие Рима: «И я убежден, что Ромул
ауспициями. Нума, учредив жертвоприношения, заложили основу
нашего государства, которое, конечно, никогда бы не достигло такого
могущества, если бы высшим благочестием своим не заслужило
милости бессмертных богов»2. Религиозный культ стал в Риме
вполне практическим условием гражданской жизни, ибо если он
1
Тацит. Анналы, I, 17.
2
Цицерон. О природе богов, III, 5.
20
исчезнет, «то последует великий переворот всей жизни и великое
смятение и, пожалуй, не устранится ли также и верность, и
человеческое сообщество, и самая совершенная из всех добродетелей
– справедливость?»1 Римский практицизм требовал соблюдения
культа, возведенного в ранг государственной политики, к которому
зачастую и сводилась вся религиозная жизнь древних римлян.
Совершенно аналогичным образом римский практицизм
наложил отпечаток и на философию, которая стала рассматриваться с
утилитарной точки зрения: «Связывает ли нас непреложным законом
рок, божество ли установило в мире все по своему произволу, случай
ли без всякого порядка швыряет и мечет, как кости человеческие
дела, - нас должна охранять философия»2. Римляне изучали ее с
практической точки зрения – в отношении использования в качестве
руководства для поведения индивидов и правильного устройства
государства: «Мы едва ли не одни перенесли ту истинную и древнюю
философию, которая кажется кому-то делом отдохновения и
праздности, на форум и в жизнь государства и чуть ли не на поле
битвы»3. В силу практической направленности мировоззрения
образованные слои Рима интересовались по преимуществу
этическими и социально-политическими теориями Греции, не уделяя
равного внимания физике и логике, составлявшим необходимые
разделы греческих философских учений. Конечно, такая философия,
подчинившись утилитарным целям, утратила некоторую
возвышенность эллинской мысли, обратившись от дел божественных
к делам человеческим, но именно в этой утрате и заключается
своеобразие собственно римской философии.
Подчинилась практицизму и поэзия, понимавшаяся зачастую
как наиболее адекватное средство этического наставления. Она тоже
воспитывает человека, смешивая правду и вымысел, философию и
мифологию, украшая их рифмой и размером:
Нежных ребяческих уст лепетанье поэт исправляет,
Слух благовременно им от речей отвращает бесстыдных;
После же дух воспитает им дружеским он наставленьем,
Душу исправит, избавив от зависти, гнева, упрямства;
Доблести славит дела и благими примерами учит
1
Цицерон. О природе богов, I, 4-5.
2
Сенека. Нравственные письма к Луцилию, 16, 5.
3
Цицерон. Письма к близким, 15, 4, 16.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]