Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Казачья государственность. Исторические, правовые и культурные аспекты. Сборник научных статей
.pdf
51
Раздел 2. Казачьи структуры в контексте Российской империи в XVIII – начале XX 51
проводимой политике территориально-политического
строительства Российского государства на Северном Кавказе.
Интересными в этом отношении представляются работы
А.В. Курышева, посвященные истории формирования, развития
Волжского казачьего войска и создания на его основе линейных
казачьих полков с последующей частичной реорганизацией
структуры и системы управления Волжского казачьего войска,
сменой войскового командного состава, что, по утверждению
исследователя, вернуло ему некоторые элементы казачьего
самоуправления, утраченные в процессе переселения на
Северный Кавказ [15].
С созданием новой кордонной линии – Черноморской,
проходившей по реке Кубань до впадения в нее реки Лабы,
произошла трансформация казачьих структур.
Территория Черноморского казачьего войска делилась на
пять округов, каждый из которых имел окружное правление,
состоящее из войскового полковника, писаря, есаула и
хорунжего. Каждый из округов делился, в свою очередь, на
курени. В состав куренного правления входили куренной и
сельский атаманы, сельский смотритель и писарь. Главой
Черноморского казачьего войска являлся наказной атаман,
первоначально избираемый из числа первых трех атаманов, а
впоследствии назначаемый правительством.
Однако А.И. Козлов на основе впервые введенного им
архивного материала сделал существенное уточнение о том, что
правительственный курс в отношении Северного Кавказа
предусматривал «неуклонное расширение плацдарма
посредством проведения комплекса военно-хозяйственных и
политических мер», в частности, его заселению, что отражено в
«Положении о военном поселении на Кавказе» (1837г.) [16].
Новый этап реформирования казачьих структур пришелся
на периоды правления Павла I и Александра I.
В это время Черноморское казачье войско вошло в состав
регулярной русской армии на Северном Кавказе, что привело к
значительному ограничению казачьего самоуправления,
сохранявшемуся только на куренном уровне [17].
С окончанием строительства Кавказской линии все казачьи
станицы на этом рубеже были объединены в Кавказское казачье
52
Раздел 2. Казачьи структуры в контексте Российской империи в XVIII – начале XX 52
линейное войско во главе с назначаемым военным министром
наказным атаманом, в руках которого было сосредоточено не
только военное, но и гражданское управление. При этом
станичное управление было еще больше ограничено и
поставлено под контроль линейного начальства [18].
Таким образом, совершенно очевидно представляется, что
развитие современной отечественной историографии по поводу
создания казачьих структур в составе Российской империи
фиксируется преимущественно на решениях верховной
имперской власти.
Думается, дальнейшее развитие данного
историографического сюжета должно происходить в рамках
детального и углубленного изучения конкретной повседневной
жизни учрежденных казачьих структур.
Источники и литература:
1. Северный Кавказ в составе Российской империи. – М., 2007. –
С.5.
2. См., например: Матвеев В.А. Исторические особенности
утверждения геополитической позиции России на Северном
Кавказе. – Армавир, Ростов н/Д., 2002.
3. Turner F. The Significance of the Frontier in American History. –
W. Va. – 1976. – P.1-38.
4. Барретт Т.М. Линии неопределенности: северокавказский
«фронтир» России // Американская русистика: вехи
историографии последних лет. Императорский период. –
Самара, 2000. – С.163,164.
5. См., например: Козлов А.И. Возрождение казачества: история
и современность (эволюция, политика, теория). – Ростов н/Д.,
1995; Великая Н.Н. Казаки Восточного Предкавказья в XVIIIXIX вв. – Ростов н/Д., 2001; Тюменцев И.О. Зарождение
казачества на Волге и Дону и его включение в социальную
структуру Московского государства в XV – первой половине
XVI вв. // Донское казачество: история и современность:
сборник научных статей. – Волгоград, 2004.
6. Хоперская Л.Л. Современные этнополитические процессы на
Северном Кавказе: концепция этнической субъектности. –
Ростов-на-Дону, 1997. – С.35.
53
Раздел 2. Казачьи структуры в контексте Российской империи в XVIII – начале XX 53
7. Подробно о казачьей и крестьянской колонизации этого
периода см., например: Караулов М.А. Терское казачество. – М.,
2007. – С.96-118, 131-136; Павлова И.К. Фактор «казачества» в
кавказской политике России XVI-XVIII вв. // Казачество России:
история и современность. Тезисы Международной научной
конференции г. Геленджик (8-11 октября 2002г.). – Краснодар,
2002. – С.115; Заседателева Л.Б. Терское казачество: традиция и
современность // Казачество России: прошлое и настоящее:
Сборник научных статей. – Ростов н/Д., 2006. – Вып. 1. – С.155158; Северный Кавказ в составе Российской империи. – С.74-76.
8. См., например: Заседателева Л.Б. Специфика культурнобытового уклада северокавказского казачества конца XIX –
начала XX века // Археолого-этнографические исследования
Северного Кавказа. – Краснодар, 1984; Великая Н.Н. К истории
взаимоотношений народов Восточного Предкавказья в XVIIIXIX вв. – Армавир, 2001. – С.115-140; Дмитриев В.А. Типология
Русско-северокавказских заимствований в материальной
культуре // Россия и Кавказ сквозь два столетия. – СПб., 2001. –
С.58-68;
9. Барретт Т.М. Указ. соч. – С.175; Крайсветный М.И. Элементы
культуры северокавказских народов в культуре донского
казачества // Казачество в южной политике России в
Причерноморском регионе: Сборник тезисов (г. Ростов-на-Дону,
г. Азов, октябрь 2006 года) / отв. редактор Г.Г. Матишов. –
Ростов н/Д., 2006. – С.52-56.
10. Рыблова М.А. Казачья этничность в формировании
региональной идентичности Волгоградской области // История
края как поле конструирования региональной идентичности:
материалы семинара, проведенного ВолГУ и Институтом
Кеннана Междунар. Науч. центра им. Вудро Вильсона / под ред.
И.И. Куриллы. – Волгоград, 2008. – С.55-74; Кислицын С.А. О
соотношении российской и региональной идентичности в
исследованиях по истории краев и областей Российской
Федерации (на материалах Ростовской области и донского
казачества) // Там же. – С.75-88.
11. См., например: Великая Н.Н. К истории взаимоотношений
народов Восточного Предкавказья в XVIII-XIX вв. – Армавир,
54
Раздел 2. Казачьи структуры в контексте Российской империи в XVIII – начале XX 54
2001; она же. Казаки Восточного Предкавказья в XVIII-XIX вв. –
Ростов н/Д., 2001.
12. Северный Кавказ в составе Российской империи. – С.71-72.
13. Бондарев В.А., Ревин И.А. Институт станичных атаманов
истории казачества: функциональное назначение // Российское
казачество: вопросы истории и современные трансформации:
Материалы научно-практической конференции «Духовная
культура донского казачества: прошлое и современность» и
материалы международной научно-практической конференции
«Реабилитация казачества: современная ситуация и
перспективы», г. Новочеркасск, 9 сентября 2005г. / Отв. ред.
А.П. Скорик. – Ростов н/Д., 2005. – С.28.
14. Там же. – С.28-29; Сафронина Е.И. Казачье и земское
самоуправление в Области войска Донского (1870-е – 1880-е
гг.). Автореферат диссертации на соискание ученой степени
канд. истор. наук. – Новочеркасск, 2005. – С.18.
15. Курышев А.В. Волжское казачье войско (1730-1804 гг.):
создание, развитие и преобразование в линейные казачьи полки.
Автореферат диссертации на соискание ученой степени канд.
истор. наук.- Волгоград, 2007. – С.22-23.
16. Козлов А.И. Указ. соч. – С.90.
17. Северный Кавказ в составе Российской империи. – С.77-79;
История Дона и Северного Кавказа с древнейших времен до
1917 года. Учебное пособие для вузов.- Ростов н/Д., 2001. –
С.235-240.
18. Подробно о казачьих структурах второй половины XIX –
начала XX вв. см.: История Дона и Северного Кавказа… –
С.314-317; Трут В.П. Дорогой славы и утрат. Казачьи войска в
период войн и революций. – М., 2007. – С.208-239.
55
Раздел 2. Казачьи структуры в контексте Российской империи в XVIII – начале XX 55
О ВОЗМОЖНОСТИ РАССМОТРЕНИЯ ИНСТИТУТОВ
ВЛАСТИ ЗАПОРОЖСКОЙ СЕЧИ КАК ПОТЕСТАРНЫХ
СТРУКТУР ГОСУДАРСТВА-ЧИФДОМ
В.В. Грибовский
Нарративные практики, сложившиеся в ХIХ – первой
половине ХХ вв., до сих пор оказывают заметное влияние на
изучение истории казачества, существенно ограничивая
интерпретацию накопленного наукой эмпирического материала.
Неотрефлектированная трансляция того или иного нарратива
ставит исследователя перед выбором готовых форм
интерпретации: а) казачество как устойчивая форма бандитизма,
дезорганизующая государство (польский государственнический
и отчасти российский имперский нарративы); б) казаки –
сословие, находящееся на службе у монархии, охраняющие ее
границы от внешних врагов и государственный порядок от
внутренних (российский имперский нарратив); в) казачество как
демократическая сила народа, борющаяся с его социальным и
национальным угнетением (российский национальный и
советский нарративы); г) казаки как отдельный народ; в поздней
разновидности этого нарратива – субэтнос, в силу исторических
обстоятельств не ставший этносом (российский региональный
нарратив).
Разумеется, выделенные формы интерпретации есть
результат обобщения, абстрагирующегося от оттенков и
переплетений. Некоторые формы являются сложным
конструктом. Как, например, украинский национальный
нарратив, который содержит наслоения польского
государственнического (П. Кулиш и В. Липинский), российского
имперского (Д. Бантыш-Каменский и А. Скальковский) и
советского нарративов (М. Слабченко, К. Гуслистый, В.
Голобуцкий), а также выработал собственные формы,
соответствующие российскому региональному (казацкие
летописи конца ХVII-ХVIII вв., «История руссов») и
национальному (вторая пол. ХIХ – нач. ХХ вв., после 1991г.)
нарративам. Д.И. Яворницкий, будучи представителем
народнической историографии, очень повлиял на формирование
56
Раздел 2. Казачьи структуры в контексте Российской империи в XVIII – начале XX 56
украинского национального нарратива, в котором изложение
истории запорожского казачества занимает весьма заметную
роль. Вот характерные его тезисы: «Запорожская община
доходила до полного идеала равенства, неведомого ни в древнем
мире, ни в средних, ни в новых веках; господствовавшее здесь
начало равенства проходило везде: во время общих собраний,
при выборах войсковых старшин, при управлении сичевом… и в
частной жизни» [1]; «На Запорожье, господствует совершенное
равенство и народоправление…, [существует] государство чисто
демократического характера» [2].
Труды В.А. Голобуцкого (особенно последний 3)
представляют синтез народнической и советской
историографий, чему благоприятствовало данное К. Марксом
определение Запорожья как «христианский республики».
Запорожское казачество помещалось в зазор между феодальной
и капиталистической формациями, Голобуцкий же сильно
накренил его в строну последней, определяя как классовое
общество, в котором зарождаются буржуазные отношения
(взламывающие феодальные устои Польши и России), ведется
фермерское хозяйство, ориентированное на внутренний и
внешний рынки. К существенным искажениям приводит
искусственное привнесение рыночной экономики в период
укрепления феодального хозяйства (в его восточноевропейском
варианте), правовых норм модерна – в домодерное время
(«Конституция» Пылыпа Орлыка, будучи подражанием
специфическим конституциям Речи Посполитой,
провозглашается едва ли не началом европейского
конституционализма). Не выдерживает критики тезис о
фермерском хозяйстве запорожцев, т.е. экономики,
ориентированной на получение капиталистической прибыли.
Много неудобств доставляют применяемые к Войску
Запорожскому понятия «республика», «демократия»,
«социальное равенство», «классы». Использование их как
аналитических категорий требует массы оговорок и
уведомлений об условности обозначения, а в целом чревато
непроизвольной модернизацией исторической реальности,
подгонкой ее под базовые институты современного общества.
Более того, эта терминология не учитывает специфики
57
Раздел 2. Казачьи структуры в контексте Российской империи в XVIII – начале XX 57
казачества как общества, сформировавшегося на пограничье.
Последнее было не только границей между государствами, но
составляло также предел распространения хозяйственнокультурных типов (земледелие и кочевое скотоводство) и
мировых религий (по которым часто маркируют цивилизации).
Таким образом, оно было обширной контактной зоной,
вбирающей в себя политические, хозяйственно-культурные и
цивилизационные элементы, «излучаемые» разными
политическими и цивилизационными центрами.
В украинской историографии вопрос о Большой границе как
о контактной зоне впервые поставил Я.Р. Дашкевич 5, который
рассматривал ее как широкую межевую полосу между Западом и
не-Западом; она состояла как минимум из двух периферий,
каждая из которых имела свой гинтерланд, т.е. территорию,
«отблески которой достигали пограничной полосы». Последняя
характеризируется периферийным типом культуры, как бы
слабым отблеском гинтерланда. «Для средневековой Украины, –
пишет он, – пограничная территория – это степи Право- и
Левобережья Днепра; гинтерланд – западноукраинские земли,
в некоторой степени Литва и Польша, как репрезентанты
Запада». Соответственно, по ту сторону границы гинтерланд
составляли Крым, далее – «Малая Азия как носители культур и
цивилизаций Востока» 5.
Однако нельзя сводить казачество лишь к периферийному
варианту культуры гинтерланда. Безусловно, к Сечи доходили
ослабленные дистанцией лучи политической культуры Речи
Посполитой, а позднее и в значительно меньшей мере –
Российского государства. Это видно по тому, как запорожские
казаки представляли себя рыцарским сословием («лицарство»),
отличающимся от простонародья («поспільство») и служащего
монарху на основе взаимной договоренности, а также по
глубоко вошедшему в этикет обращению: «пан, вельможний
пан». Запорожцы полагали, что отношения между монархом и
ими, его вассалами, регулируются правовыми актами,
фиксирующими взаимные обязательства. Таким актом считалась
грамота короля Стефана Батория, изложенная в универсале
гетмана Б. Хмельницкого 1655г. (подложном, как доказал Г.Ф.
58
Раздел 2. Казачьи структуры в контексте Российской империи в XVIII – начале XX 58
Миллер). Представление о том, что право стоит выше воли
монарха отличает запорожцев от донских казаков. Образ
«белого царя» – «вольного» от всех мирских ограничений 6 –
определял политическую культуру донцев, давших в
одностороннем порядке присягу верности царю в 1671г., чего не
было на Переяславской раде 1654г., где украинские казаки
потребовали ответной клятвы от имени царя.
Лучи гинтерланда скользили по поверхности структур
казацкого порубежья, возвращаясь в причудливом отражении.
Ни один из социальных, экономических и политических
институтов Запорожья нельзя генетически вывести из польсколитовского и украинского гинтерланда. М.А. Рыблова
обосновала тезис о том, что «в Диком Поле воспроизводились
весьма архаичные структуры, уходящие своими корнями в
глубины русской социокультурной традиции». Восстанавливая
«архаичные формы общежития», казаки все-таки были, как
утверждает исследовательница, носителями государственной
жизни и оставались под воздействием государства, от которого
стремились отойти как можно дальше. Дикое Поле она
изображает как зону социального вакуума, в которой почти
отсутствовали регулирующие нормы (аномия). В этом мужской
воинственности, по ее мнению, разворачивались новые
структуры, создатели которых «отталкивались от той традиции,
которая была им известна, сохранялась в глубинах социальной
памяти» 7.
Выводы М.А. Рыбловой чрезвычайно интересны, особенно
в той части, что создаваемые в Диком Поле структуры являются
мужскими союзами, которые обозначили его как исключительно
свою зону, противопоставив ее земле с «домашним» укладом
жизни, как пространству «женскому». Но не бесспорен вывод о
возрождении мужских союзов из глубин «русской
социокультурной традиции» или «социальной памяти». Вопервых, мужские общества в предшествующие казачеству
времена не были столь большим архаизмом; существующие в
той или иной форме, они наблюдались этнографами в разных
регионах Украины даже в ХIХ-ХХ вв. Во-вторых, трудно
представить механизм такого «социального припоминания».
Проще предположить два варианта: либо вытесненные на задний
59
Раздел 2. Казачьи структуры в контексте Российской империи в XVIII – начале XX 59
план территориальной организацией государства структуры
получают новую жизнь в условиях «аномии» Дикого Поля, либо
используются уклады самого Дикого Поля, а тогда в нем не
следует предполагать ни «вакуума», ни «аномии». Последнее
выглядит более предпочтительным. В его пользу
свидетельствует не только обилие тюркской лексики,
обозначающей многие элементы социально-политической и
хозяйственной организации казачьих сообществ, но и наличие
очень сходной организации у тюркоязычных кочевников.
К сожалению, исследователи редко идут далее простой
констатации, что «казак» – слово тюркского происхождения и
обозначает свободного человека, не вдаваясь в выяснение: от
чего же именно была эта свобода. Прежде всего, от своего рода
и порядка старшинства в нем, чем определялся социальный
статус человека. Если этот человек претендовал на более
высокий статус, то считался казаком, нарушителем принятых в
мире тюркоязычных кочевников норм. Одним из видных казаков
был Казы-мурза, отколовший от Ногайской Орды Малую орду,
которую часто называли «азовским казаками». Когда вследствие
социальных катаклизмов рушилась устоявшаяся организация, в
которой была выстроена иерархия родов и линий старшинства в
них, создавались ватаги степных наездников – казаков [8].
У запорожцев получение военной добычи называлось
«козацьким хлібом», чем подчеркивался наиболее соразмерный
его статусу способ получения материальных благ. Однако и
собственную хозяйственную деятельность сами же казаки
называли кочеванием: «Оце викопа собі землянку, заведе якунебудь худобину та й кочує», «…де то ті запорожці кочують»
9. По обычаю, на новый год кошевой атаман начинал на Сечи
раду с раздела угодий между запорожскими куренями, и только
после этого происходили выборы кошевого атамана и войсковой
старшины 10. Это важно сопоставить с праздничным выходом
кочевников на кочевание, которому предшествовало
распределение маршрутов, по которым передвигались кочевые
коллективы. Примечательно, что Б.Я. Владимирцов выделял у
60
Раздел 2. Казачьи структуры в контексте Российской империи в XVIII – начале XX 60
древних монголов аильное и куренное кочевание, первое
производилось малыми группами, второе – большими 11.
Запорожские курени выступали не только хозяйственными
единицами, но и структурами, связанными имитацией родства ее
членов, поведение которых сильно ритуализировалось. В курене
«почитал всяк козак куренного своего товарища паче родного
брата», не допускались ссоры; имущество умершего казака
распределялось в курене как между родственниками. В
куренном доме нельзя было курить; центральным его элементом
был стол, за которым собирались члены куренного сообщества.
Места за столом регламентировались по «старшинству
прибытия своего в запорозкое козацтво», центральное место
стола (под образами) предназначалось куренному атаману, возле
которого не мог находиться даже кошевой атаман, если его
куренное «старшинство» не давало на это право. Заместителем
куренного атамана был повар («кухар»), который должен был
стоять за обеденным столом, хотя другие, даже самые младшие,
сидели; ему поручалось ведение хозяйственных дел куреня,
наблюдения куренного имущества 12.
А. Рябинин-Скляревский полагал, что Войско Запорожское
было федерацией куреней, сформировавшихся из «земляцких
артелей промысловиков, которые… каждой весной пускались за
добычей», выходя из обжитых районов Украины в Дикое Поле.
Курени, как правило, состояли из выходцев определенной
местности, название которой часто отражалось в названии
куреня 13. Взаимодействие куреней регулировалось сходками,
которые созывал кошевой атаман для решения вопросов
управления Запорожьем. На них собирались куренные атаманы,
старики и «значительные» казаки, ранее уже занимавшие
должности в Запорожском Коше (войсковом правительстве). Эти
сходки некоторые исследователи неверно истолковали как
институт, посягающий на демократические традиции
Запорожской Сечи, появившийся в последние десятилетия ее
существования 14.
Важно отметить, что курени посредством четко
выдерживаемого ритуала вписывались в процедуру проведения
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]