Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Жизнь Клима Самгина. В 4 частях. Ч.4
.pdf
ленно, стоял устены долго, ноничего неслучилось, невзорвалось, апросто
он почувствовал утомление инеобходимость пойти куда-нибудь. Пошел,
смотрел картины вЛюксембургском музее, обедал вмаленьком уютном ресторане. Довечера ходил иездил поулицам Парижа, отмечая впамяти все,
очемсовременем можно будет рассказать кому-то. Побульварам нарядного
города, подласковой тенью каштанов, мимо хвастливо богатых витрин магазинов иресторанов, откуда изливались напанели смех имузыка, шумно
двигались встречу друг другу веселые мужчины, дамы, юноши идевицы;
казалось, чтовсе они ищут одного— возможности безобидно посмеяться,
покричать, похвастаться своим уменьем жить легко. Жизнерадостный шум
возбуждал приятно, какхорошее старое вино. Отдаваясь движению толпы,
Самгин думал отом, чтофранцузы философствуют значительно меньше,
чемангличане инемцы. Трудно представить набульварах Парижа Иммануила Канта иШопенгауэра илиГоббса. Трудно допустить, чтовэтом городе
может родиться человек, подобный Достоевскому. Невозможен иканоник
Джонатан Свифт застоликом одного изресторанов. Ноочень понятны
громогласный, жирный смех монаха Рабле, неисчерпаемое остроумие
Вольтера, ивполне наместе Анакреон XIXвека— лысый толстяк Беранже.
Возможенли француз-фанатик? Самгин наскоро поискал такого впамяти
своей и— ненашел. Вспомнились стихи Полежаева:
Француз— дитя,
Он вам шутя
Издаст закон
Разрушит трон…
Эти стихи вполне совпадали сритмом шагов Самгина. Мелькнуло впа-
мяти имя Бодлера и— погасло, неродив мысли. Подумалось:
«Буржуазия Франции оправдала кровь иужасы революции, показав,
чтоона умеет жить легко иумно, сделав свой прекрасный, древний город
действительно Афинами мира…»
Вечером сидел втеатре, любуясь, какзнаменитая Лавальер, играя роль
жены депутата-социалиста, комического буржуа, храбро пляшет, показывая
публике коротенькие черные панталошки изкружев, икакискусно забавляет
она какого-тоэкзотического короля, гостя Парижа. Домой пошел пешком,
соблазняло желание взять женщину, но— нерешился.
«Надоели мне ее таинственные дела истранные знакомства»,— ложась
спать, подумал он оМарине сердито, какожене. Сердился он инасебя; вчерашние думы казались ему наивными, бесплодными, обычного настроения
его они неизменили, хотя явились какие-тобескостные мысли, приятные
своей отвлеченностью.
53
51

«Мир— гипотеза»,— сказал некий «объясняющий господин», кажется
Петражицкий? Правильно сказал: мир дляменя— непрерывный поток противоречивых явлений, которые вихрем восходят илинисходят куда-топокакой-тоспирали, которая позволяет мыслить осходстве, оповторяемости
событий. Взгляд изпрошлого— снизу вверх— илиизжелаемого будущего— изгипотетического верхнего кольца спирали вниз, внастоящее,—
это, всущности, игра, догматизирующая мысли. Небольше. Мысль всегда
-догматизирует, иначе она— неможет. Формула, форма— это уже догма,
ограничение. Мысль— один изфеноменов мира, часть, которая стремится
включить всебя целое. Душа? Душа полудикого деревенского мужика, «дух»
Марины. Встает вопрос оправе додумывать доконца, оправе создания
иутверждения догматов, гипотез, теорий. «Объясняющие господа» неставят
пред собой этого вопроса. Нельзя отрицать этого права зааристократами
духа, зарыцарями красоты, здесь вполне допустимо оправдание эстетическое. Нокогда это право присваивает сын деревенского мельника Кутузов,
ученик недоучившегося студента Ульянова… Идолжна быть ответственность
замысли. Ктоэто утверждал? Кажется, Жозеф де-Местр. Унас— Константин
Победоносцев…» Незаметно инасильственно мысль приводила вугол, где
сгущена была наиболее неприятная действительность. Самгин хмурился,
курил и, пытаясь выскользнуть изтесного круга бесплодных размышлений,
сердито барабанил пальцами потомику рассказов Мопассана. Он все более
часто чувствовал себя вобласти прочитанного, каквмагазине готового
платья, где однако ненаходил длясебя костюма пофигуре. Исамолюбие
все настойчивее внушало ему, чтоон сам должен скроить исшить такой
удобный, легкий, прочный костюм.
Часа втри он сидел натеррасе ресторана вБулонском лесу, углубленно
читая карту кушаний.
— Слушайте-ко, Самгин,— раздался надголовой его сиповатый,
пониженный голос Попова,— тут тесть мой сидит, интересная фигура,
богатейший человечище! Ясказал ему, чтовы поверенный Зотовой, аона
старая знакомая его. Он хочет познакомиться свами…
Попов говорил просительно, налице его застыла гримаса смущения, он
пожимал плечами, точно отхолода, ивообще был странно непохож натого
размашистого человека, каким Самгин наблюдал его уМарины.
— Ясобрался обедать,— сказал Клим, заинтересованный ужимками
Попова исоображая: «Должно быть, неочень хочет, чтоб тесть познакомился сомной».
— Вместе ипообедаем,— пробормотал Попов, иСамгин решил подчиниться маленькому насилию действительности.
Пошли вугол террасы; тамзатрельяжем цветов, подлавровым деревом
сидел устола большой, грузный человек. Близорукость Самгина позволила
54
52

ему узнать Берд-никова, только когда он подошел вплоть ктолстяку. Сидел
Бердников положив локти настол ивысунув голову вперед, насколько это
позволяла толстая шея. Вэтой позе он очень напоминал жабу. Самгину показалось, чтоптичьи глазки Бердникова блестят испытующе, точно спрашивая:
«Нуте-с, каквы себя поведете?»
Неясное какое-топодозрение укололо Самгина, он сердито взглянул
наПопова, аинженер, подвигая стул, больно задел Самгина поноге и,
неизвиняясь, сказал:
— Самгин… Клим Иванович— так?
— Захар Петров,— откликнулся Бердников веселым голоском и, невставая, протянул Самгину свою мягкую лапу.— Садитесь-ко, прошу покорно.
«Если посмеет заговорить одоговоре— оборву!»— решил Самгин.
— Мы сзятем длявозбуждения аппетита вопросы кое-какие шевелили,
вдруг вижу: какраз русский идет, значит— тоже говорун, атут оказалось,
чтоГригорий знаком свами.— Он говорил сблагосклонной улыбочкой,
отнее глаза его ласково имасляно помутнели.— Нуте-с, заказывайте! Мне,
Григорий, спаржи побольше исыру швейцарского,— самый чистый издоровый сыр. Якакраз поклонник пищи растительной имолочной, атакже
фрукты обожаю. Вчемфранцузы совершенно артистически тонко понимают,
так это вженщинах иовощах. Женщину воспитали столь искусно, чтоона
подает вам себя даже какбы музыкально, аовощи уних лучшие вмире,
это всеми признано. НаЦентральном рынке поутру небывали? Посетите.
Изумителен неменее Лувра.
Самгин слушал молча инастороженно. Унего росло подозрение, чтоэтот
тесть даиПопов, наверное, попробуют расспрашивать оделах Марины,
затемипригласили. Всущности, обидно, чтоона скрывает отнего свои дела…
Бердников, говоря, поправлял галстук сбольшой черной жемчужиной
внем, из-подгалстука сверкала крупная бриллиантовая запонка, втолстом
кольце изплатины горел злым зеленым огнем изумруд. Остренькие зрачки
толстяка сегодня тоже блестели зеленовато.
— Папаша большой шалун поженской части,— проворчал Попов,
прервав деловую беседу сгарсоном.
— Неверьте ему,— сказал Бердников, пошевелив грузное тело свое,
подобрал, обсосал нижнюю губу и, вздохнув, продолжал все также напевно,
благосклонно:— Он такую вам биографию мою сочинит, чтоужаснетесь.
«Вероятно, чудак, вроде Лютова»,— подумал Самгин, слушая гладкую
речь толстяка, она успокаивала его подозрения. НоПопов, внимательно
рассматривая поданные закуски, неожиданно игрубовато спросил:
— Зотова вАнглию уехала?
Самгин выпрямился, строго, через очки взглянул влицо Бердникова,
оно расплывалось, какбы таяло вблагодушной улыбке. Казалось, чтотол-
53
55

стяк пропустил вопрос Попова мимо своих ушей. Покачнувшись всторону
Самгина, весело говорил:
— Папашей именует меня, аправо наэто— потерял, жена отнего
сбежала, даинедочью она мне была, аплемянницей. Уменя своих детей
небыло: пришироком выборе ненашел женщины, годной дляматеринства,
так чтонаперекладных ездил…— Затем он неожиданно спросил:— Кполитической партии какой-нибудь принадлежите?
— Нет, янезанимаюсь политикой,— суховато ответил Самгин.
— Большая редкость внаши дни, когда какраз даже мальчики идевочки
вполитику вторглись,— тяжко вздохнув, сказал Бердников ипродолжал
комически скорбно:— Особенно девочек жалко, они совсем несъедобны
стали, как, примерно, мармелад суксусом. Вот иПопов тоже политикой
уязвлен, марксизму привержен, угрожает мужика социалистом сделать,
хоша мужик, даже когда он совсем нищий, все-таки непролетар…
Попов, разливая водку врюмки, угрюмо сдвинул кпереносью кустики
бровей, чмокнул, облизал губы ивполголоса просипел:
— Авы длячего? Вы, такие вот, кругленькие, перевоспитаете его впролетария, этоже иесть ваша задача…
— Ну, ладно, янеспорю, пусть будет идаже всамом совершенном виде!—
живо откликнулся Бердников и, подмигнув Самгину, продолжал:— Чего
примне неслучится, томеня небеспокоит, адоблагоденственного времени,
обещанного Чеховым, якакраз недотяну. Нуте-с, выпьемте запрекрасное
будущее!
Подняв рюмку кносу, он понюхал ее, илицо его сморщилось всмешной,
почти бесформенный мягкий комок, вкосые складки жирноватой кожи,
кругленькие глаза спрятались, погасли. Самгин второй раз видел эту гримасу
нарыхлом, бабьем лице Бердникова, она заставила его подумать:
«Забавный болтун. И, кажется, неглуп».
Его особенно удивляла легкость движений толстяка, легкость его речи.
Он даже попытался вспомнить: изображен врусской литературе такой
жизнерадостный икомический тип? АБердников, как-тоособенно искусно
смазывая редиску маслом, поглощая ее, помахивая пред лицом салфеткой,
распевал тонким голоском:
— Люблю почесать язык опремудрости разные! Упрекают нас, русских,
чтомного разговариваем, ну, якакраз несчитаю это грехом. Церковь предупреждает: «Вомногоглаголании— несть спасения», однако сама-тоглаголет
неустанно, хотя «ипорабы ей видеть, чтонас, пестрый народ, глаголы ее
неодноцветят, акакраз наоборот. Нам, господин Самгин, есть очемпоговорить. Европейцы небеседуют между собой натемы наши, они уже благоустроены: пьют, едят, любят, утилизируют наше сырье, хлебец наш кушают,
живут себе помаленьку, адляразговора выбирают впарламенты соседей
56
54

своих, которые почестолюбивее, поглупее. Социалистов выкармливают
наэту роль, они иразговаривают публично орасширении условий дляеды,
питья, семейной жизни. Одуше впарламентах неразговаривают, это даже
инеприлично былобы, идаже смешно. Амы ведь все какраз одуше. Мы
кочевой народ, наполях мысли нетак давно уЛаврова сМихайловским
паслись, вчерась уФридриха Ницше, сегодня вот травку Карла Маркса
жуем иотрыгаем.
Попов неумело ижестоко резал утку, хрустели кости, из-подножа вы-
скальзывали куски, он ворчал:
— О, чорт…
Самгин, насыщаясь ивнимательно слушая, видел вдали, застволами деревьев, медленное движение бесконечной вереницы экипажей, вних яркие
фигуры нарядных женщин, рядом сними покачивались всадники накрасивых
лошадях; надмелким кустарником всизоватом воздухе плыли головы пешеходов всоломенных шляпах, вкотелках, где-тодалеко оркестр отчетливо играл
«Кармен»; веселая задорная музыка очень гармонировала сгулом голосов, все
было приятно пестро, нонерезко, все празднично икрасиво, какхорошо поставленная опера. Инадэтим праздником, легко пронзая его шум, извивалась
тонкогласая, остренькая речь Бердникова; обсасывая спаржу, он говорил:
— Мы— народище неволевой, амыслящий, мы нестолько стремимся
нечто сделать, какхотим что-нибудь выдумать длявсеобщего благополучия.
Мессианство, оноже какраз иротозейство. Извините. Воля унас невоспитывалась, аподавлялась, извне— государством, аизнутри разлагала ее
свободная мысль. Онароде усердно беспокоились, все спрашивали его: «Ты
проснешьсяль, исполненный сил?» Ивот он проснулся, какмы того желали,
инанес государству огромнейшие убытки, вдребезг, впрах ипепел разорив
культурнейшие помещичьи хозяйства.
— Унего именьишко сожгли,— равнодушно сказал Попов, разливая
шампанское.
— Искот прирезали,— добавил Бердников.— Ну, яоднако нежалуюсь.
Будучи стоиком, яговорю: «Бей, но— выучи!» Охо-хо! Нуте-кось, выпьемте
шампанского занаше здоровье! Я, кроме этого безвредного напитка, ничего
недозволяю себе, ограниченный человек.— Он вылил всвой бокал рюмку
коньяка, чокнулся состаканом Самгина иласково спросил:— Надоела вам
моя болтовня?
— Яслушаю вас сглубоким интересом,— вполне искренно ответил
Самгин.
— Однако помалкиваете.
— Неразговорчив.
— Осторожность— хорошее качество,— сказал Бердников, иснова
Самгин увидал лицо его комически сморщенным. Затем толстяк неожи-
55
57

данно икак-тобеспричинно засмеялся. Смеялся он всем телом, смех ходил
внем волнами, колыхая живот, раздувая шею, щеки, встряхивая толстые
бабьи плечи, носмех был почти бесшумен, он всхлипывал где-товживоте,
вырываясь изнадутых щек игуб глухими булькающими звуками:
— Ппу-бу-бу-бу… Самгин подумал:
«Он долженбы смеяться визгливо».
— Великий мастер празднословия,— лениво, однако сявной досадой
сказал Попов, наливая Климу красного вина.— Вы имейте ввиду: ему дорого
нето, чтоон говорит, ато— как!
— Слышите?— подхватил Бердников.— Вэстеты произвел меня. Атонигилистом ругает. Однако чемже явиноват, ежели унас свобода-томысли
именно кпразднословию сводится ибольше никуда? Нуте-ко, скажите, где
унас свободная-томысль образцово дана? Чаадаев? Бакунин иКропоткин?
Герцен, Киреевский, Данилевский идругие этого гнезда?
— Это он, кокет, вам товар лицом пока зывает, вот, дескать, какятолсто начитан,— все также лениво иуже подразнивая проговорил Попов. Тело Бердникова
заколебалось, точно поплыло, наваливаясь настол, кругленькие глазки зеленовато
яростно вспыхнули, он заговорил быстрее, сприсвистами ивзвизгиваньем:
— Нет, погоди! Ты покажи-комне, вместо Бакуниных сКропоткиными, русских Оуэнов, Фурье, Сен-Симонов, покажи, ну? Ду-шеч-ка, унас
ихзаменяют блаженненькие Сютаевы, Бондаревы дачудаковатый граф,
соблазненный ими победности разума его. Ой, нехорошо, дерзко сказал
я,— воскликнул он, неумело притворяясь испуганным.— Новы, господин
Самгин, недумайте, яведь гения неотрицаю, художника всесветного превозношу совокупно совсеми. Однакоже полагаю себя вправе сказать: глуп,
какгений! Иэто касается неодного кого-либо, авообще гения вискусстве…
— Чернышевский…— начал Попов, сердито сдвинув брови.
Тесть махнул рукой нанего:
— Отстань! Семинарист этот был прилежным учеником, ачудотворца
изнего литераторы сделали замужиколюбие. Ятебе скажу, чтобурят Щапов был мыслителем какраз погуще его, да! Есть ещемыслитель-Федоров,
ноего «Философия общего дела» никому незнакома.
Он всем телом покачнулся кСамгину, усмехаясь, широко обнажив золотые клыки:
— Дорогой… Кирилл Иваныч, старообрядцы мы, заплесневели, мохом
обросли! Славянофилы эти наши, народники всякие— старообрядцы всё!
Ипусть только какой-нибудь Петр, большой илималенький, начнет нас
кЕвропе поворачивать, мы орем: «Антихрист! Блаженны кроткие»…
— Мне кажется, вы недооцениваете событий, которые только что…
заговорил Самгин, ноБердников, схватив его зарукав пиджака, быстро
иуже озлобленно продолжал:
58
56

— Невыношу кротких! Сделатьбы меня всемирным Иродом, ябы какраз
объявил поголовное истребление кротких, несчастных илюбителей страдания. Неуважаю кротких! Плохо сними, неспособные они, нечего сними
делать. Негуманный ячеловек, якакраз железо произвожу, а— начтооно
кроткому? Сказку Толстого о«Трех братьях» помните? Начтодураку железо,
ежели он обороняться нехочет? Избу кроет соломой, землю пашет сохой,
телега унего надеревянном ходу, гвоздей потребляет полфунта вгод.
Самгин, немножко захмелев, уставал слушать этот тонкий, резкий голос.
Интересно, но— много… Да, вот какие мысли носит всебе такой человек.
«Какой человек?»— спросил себя Клим, ноискать ответа нехотелось,
аподозрительное его отношение кБердникову исчезало. Самгин чувствовал
себя необычно благодушно, какбы отдыхая после длительного казуистического спора сназойливым противником погражданскому процессу.
Приятно было наблюдать задеревьями спокойное, парадное движение
праздничной толпы поаллее. Люди шли вкосых лучах солнца встречу друг
другу, какбы хвастливо показывая себя, любуясь друг другом. Музыка,
смягченная гулом голосов, сопровождала ихлирически ласково. Часто
доносился веселый смех, ржание коня, зауглом ресторана бойко играли
наскрипке, масляно звучала виолончель, женский голос пел «Матчиш»,
иПопов, свирепо нахмурясь, отбивая такт мохнатым пальцем постакану,
вполголоса, четко выговаривал:
Су вотр жюп бланш
Брийе ля анш…
4
Бердников все время пил, подливая вшампанское коньяк, нонепьянел,
только голос унего понизился, стал более тусклым, точно отсырев, давздыхал
толстяк все чаще, тяжелей. Он продолжал показывать пестроту словесного
своего оперения, ноуже менее весело ислишком явно стараясь рассмешить.
Самгину подумалось, чтонастал момент, когда можнобы заговорить
сБердниковым оМарине, номешал Попов,— вего настроении было
что-тонапряженное, подстерегающее, можно было думать, чтоон намерен
затеять какой-тоделовой разговор, аБердников нехочет этого, потому
иговорит так много, почти непрерывно. Вот Попов угрюмо пробормотал
что-тообезответственности,— толстый человек погладил ладонями бескостное лицо свое изаговорил более звонко, даже какбы ехидно:
— Аперед кемотвечать? Сам знаешь; яделаю историю, может— скверно,
авсе-таки делаю, предоставляя интеллигентам свободу судить ипорицать меня.
«Но- чтобы вдела мои нелезли иначе, каксловесно! Тебе дана историей роль
повара-марксиста, мне— роль кота Васьки, апролетарий даже вГермании
4 Подвашей белой юбкой Сверкает бедро… (франц.).
57
59

кделу фабрикации истории недоспел. Однако японимаю: революцию насучок
неповесить, аСтолыпин— весьма провинциальный дурак: онбы сначала
уступил, апотом понемножку отнял, какделают умные хозяева. Аон вот хочет деревню отрубами раскрошить, полагая, чтосоздаст нарусских-тополях
американских фермеров, асоздать он может токмо миллионы нищих бунтарей,
напроизводство фермеров унего какраз сельскохозяйственного инвентаря
нехватит, даже если он половинку России французским банкирам заложилбы.
— Соединение бойкости языка снаивностью поверхностной мысли—
невелика мудрость,— докторально идаже сердито начал Попов, нотесть
прервал его:
— Это ты променя? Спасибо. И, выпив бокал шампанского сконьяком,
продолжал, обращаясь кСамгину:
— Бунт обнаружил слабосилие власти, возможность настоящей револю
ции, кадетики, съездив вВыборг, какраз скомпрометировали себя доконца
жизни вглазах здравомыслящих людей. Теперь-с, ежели пролетарий наш
решит идти заЛениным исумеет захватить ссобою мужичка— самую
могущественную фигуру игры,— Россия лопнет, какпузырь.
Он засмеялся:
— Ппу-бу-бу-бу.
И, поглаживая животище, вздувшийся почти доподбородка, похлопывая
его ладонью, сверкая изумрудом напальце иулыбочкой вглазах, он докончил:
— Единственное, Кирилл Иваныч, спасение наше— взолоте, виностранном золоте! Надобно всыпать внашу страну большие миллиарды
франков, марок, фунтов, дабы хозяева золота вопасный момент встали
назащиту его, вот какраз моя мысль!
— Чепуха,— сказал Попов, качая голову отплеча кплечу икрепко
закрыв глаза.
— Патриот!— откликнулся Бердников, подмигнув Самгину.— Патриот
исоциалист отнеудачной жизни. Открытие сделал— украли, жена— сбежала, вкартах— невезет.
— Будет вам! Едемте кататься,— устало предложил Попов, аБердников,
особенно ласково глядя влицо Самгина, говорил:
— Люблю дразнить! Мальчишкой будучи, отца дразнил, отец уменя
штейгером был, потом докопался додела— вбольшие тысячники вылез.
Драл меня беспощадно, но, каквидите, неповредил. Чехов-топрав: если
зайца бить, он спички зажигать выучится. Вы какЧехова-тооцениваете?
— Отличный иправдивейший художник,— сказал Самгин иуслышал,
чтосказано это тоном неуместно строгим ивышло смешно. Он взглянул
наПопова, ноинженер внимательно выбирал сигару, аБердников, поправив галстук, одобрительно сунул голову вперед,— видимо, это была его
манера кланяться.
-
60
58

— Изящнейший писатель,— говорил он.— Некоторые жалуются—
печален. Аведь нерезонно жаловаться наоктябрь зато, чтовнем плохая
погода. Однако ивоктябре бывают превосходные дни…
— Когда октябристы родятся,— угрюмо вставил Попов.
— Ну, поздравляю, сострил!— одобрительно произнес Бердников,
илягушечьи губы его раздвинулись широкой улыбкой.— Закаты хороши
воктябре. Иутренние зори. Яведь досорока лет охотник был, одиннадцать
медведей извел…
Попов вызвал коляску, толстяк упросил Самгина «неразрушать компанию», ноСамгин инеимел этого намерения. Бердников любезно предложил
ему сесть рядом, Попов, ссигарой взубах, сел напереднее сиденье, широко
расставив ноги. Он, видимо, опьянел, курил, смешно надувая щеки, морщился,
двигал бровями, пускал дым влицо Самгина, иСамгин все определенней
чувствовал, чтоинженер стесняет его. Коляска выехала наширокую аллею
ивключилась звеном вбесконечную цепь разнообразно причудливых
экипажей. Самгин почувствовал, чтоего приятно возбуждает парадное
движение празднично веселой, нарядно одетой толпы людей, зеркальный
блеск разноцветного лака, металлических украшений экипажей исбруи
холеных лошадей, которые, какбы сознавая свою красоту, шагали медленно иторжественно, позволяя любоваться мощной грацией ихдвижений.
Ослепительно блестело золото ливрей идолоподобно неподвижных кучеров
игрумов, ихголовы влакированных шляпах казались металлическими,
налицах застыла суровая важность, какбудто они правили нетолько лошадьми, авсем этим движением покругу, наднебольшим озером; поспокойной, все ещерозоватой влучах солнца воде, среди отраженных ею облаков
плавали лебеди, вопросительно игордо изогнув шеи, анаберегах шумели
ярко одетые дети, бросая птицам хлеб. Мелькали бронзовые лица негров,
подчеркнутые белыми улыбками, блеском зубов исиневатым фарфором
веселых глаз, казалось, чтоэти матовые глаза фосфорически дымятся.
Вслед экипажам ивстречу им густо двигалась толпа мужчин, надними
покачивались, подпрыгивали вседлах военные, красивые, точно игрушки,
штатские вцилиндрах, амазонки вфантастических шляпах, тонконогие
кони гордо взмахивали головами. Ритмический топот лошадей был едва
слышен впестром игулком шуме голосов, внепрерывном смехе, иногда
неожиданно иочень странно звучал свист, новсеже казалось, чтотолпа
пешеходов подчиняется глухому ритму ударов копыт оземлю. Тесная группа
мужчин дружно аплодировала, всредине ее важно шагали чернобородые,
сбронзовыми лицами, вбелых чалмах ибурнусах, ихсопровождали зуавы
вшироких красных штанах. Все время, топобеждая шум толпы, тоутопая
внем, звучала музыка военного оркестра. Солнце, освещая пыль ввоздухе,
окрашивало его врозоватый цвет, нарозоватом зеркале озера явились две
59
61

гряды перистых облаков, распростертых внебе, точно гигантские крылья
невидимой птицы, и, вплывая вотражения этих облаков, лебеди становились
почти невидимы. Это было очень красиво, грустно, напомнило Самгину
какие-тосказки, стихи олебедях, печальный романс Грига. Хотелось отдать
себя вовласть дремотного бездумья, забыться всозерцании этой красочной
жизни. Мешало нахмуренное лицо Попова, туповатый, хмельной взгляд его
глаз, мешал слащаво ласковый голос Бердникова.
— Мирок-токакой картинный, а?— говорил он, какбы додумывая неясные мысли Самгина.— Легкость, радость бытия, подлинно демократично
инепритязательно.
— Да,— неожиданно длясебя сказал Самгин.— Они умеют отдыхать
отбудничных забот инасилий действительности.
Этими словами он очень обрадовал Бердникова.
— Вот именно! Какраз— так! Умнейшая буржуазия Европы живет
здесь. Аунас, вПитере, наСтрелке,— монументальная скука, напыщенность— едут, какбудто важного покойника провожая-Покачиваясь, он
толкал Самгина теплым, мягким плечом. Самгин, искоса поглядывая нанего,
кивал головой. Любуясь женщинами, он нехотел, чтоб это было замечено,
идаже сам себе нехотел сознаться, чтолюбуется. Глядя, какони, окутанные
вяркие ткани, вкружевах, цветах истраусовых перьях, полулежа наподушках причудливых экипажей, смотрят налюдей равнодушно илинадменно,
ласково иливызывающе улыбаясь, он вспоминал суровые романы Золя,
пряные рассказы Мопассана ипытался определить, которая изэтих женщин родня Нана илиРене Саккар, madame де-Бюрн илигероиням Октава
Фелье, Жоржа Онэ, героиням модных пьес Бернштейна? Было совершенно
ясно, чтоэти изумительно нарядные женщины, величественно плывущие
вэкипажах, глубоко чувствуют силу своего обаяния ичтосотни мужчин,
любуясь ихкрасотой, сотни женщин, завидуя ихбогатству, ещеболее, если
только это возможно, углубляют сознание силы ивласти красавиц, победоносно ибесстыдно показывающих себя.
— Да,— говорил Самгин каким-тосвоим ещенеоформленным мыслям.— Да, да.— Ивспоминал Алину около трупа Лютова.
Говор толпы становился какбудто тише, когда появлялись особенно
оригинальные экипажи. Рядом сколяской, обгоняя ее состороны Бердникова, шагала, играя удилами, танцуя, небольшая белая лошадь, спышной,
длинной, почти докопыт, гривой; ее запрягли вигрушечную коробку
надвух высоких колесах, покрытую сияющим лаком цвета сирени; вкоробке сидела, туго натянув белые вожжи, маленькая пышная смуглолицая
женщина стемными глазами иярко накрашенным ртом. Она ласково
изадорно улыбалась, правя лошадью, горяча ее, наней голубая курточка,
вышитая серебром, спицы колес экипажа тоже посеребрены и, вращаясь,
62
60
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]
