Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Жизнь Клима Самгина. В 4 частях. Ч.4
.pdf
Ещенедавно ему нравилось вслушиваться врастрепанный говор людей, он был уверен, чтоболтливые пассажиры поездов, гости ресторанов,
обогащая его знанием подлинной житейской правды, насыщают плотью
суховатые системы книжных фраз. Ноон уже чувствовал себя перенасыщенным, утомленным обилием знания людей, иему казалось, чтопришла пора
крепко оформить все, чтоон видел, слышал, пережил, всвою, оригинальную
систему. Новот, точно ветер вкомнату сквозь щели плохо прикрытых окон
идверей, назойливо врывается нечто уже лишнее, ненужное, нокакбудто
незнакомое. Вспомнилось, какПыльников, закрыв розовое лицо свое зеленой книжкой, читал:
«Явидел вприюте слепых, какходят эти несчастные, вытянув руки
вперед, незная, куда идти. Новсе человечество неестьли такиеже слепцы,
неходятли они вмире тоже ощупью?»
«Язнаю, куда иду, знаю, чего хочу»,— сказал Самгин себе.
Вкоридоре появился длинноногий человек срыженькой бородкой, его
какбы толкала дородная женщина, окутанная серой шалью.
— Понимаешь?— вполголоса, ноочень внятно ибасовито спрашивала
она.— Всамом центре.
— Неверится,— пробормотал сосед Самгина.
— Да, да! Провокатор вцентре партии. Факт! Отстранив длинного
человека движением руки, она прошла вконец вагона, аон пошатнулся,
сел напротив Самгина и, закусив губу, несколько секунд бессмысленно
смотрел влицо его.
«Сейчас начнет говорить»,— подумал Самгин, нотут явился проводник, зажег свечу, заокном стало темно, загремела жесть, должно быть,
кто-тоуронил чайник. Потом ввагоне стало тише, иещеболее четко зазвучал
сверлящий голосок доцента:
— Вопрос невтом, какпримирить индивидуальное ссоциальным,
вэпоху, когда последнее оглушает, ослепляет, ограничивает свободу роста
нашего «я»,— вопрос втом, следуетли примирять?
— Дайте спичку,— жалобно попросил сосед Самгина упроводника;
покуда он неловко закуривал, Самгин, поворотясь спиной кнему, вытянулся
надиване, чувствуя злое желание заткнуть рот Пыльникова носовым платком.
Петербург встретил Самгина морозным, холодно сияющим утром.
Набронзовой шапке инатолстых плечах царя Александра сверкал иней, игла
Адмиралтейства казалась докрасна раскаленной иточно указывала набелое,
зимнее солнце. Несколько дней он прожил плутая помузеям, вечерами сидя
втеатрах, испытывая приятное чувство независимости отмножества людей,
населяющих огромный город. Картины, старинные вещи, лаская зрение
пестротой красок, затейливостью форм, утомляли тоже приятно. Артисты
втеатрах говорили какие-тотуманные, легкие слова олюбви, ожизни.
123
121

«Надо искать работы»,— напоминал он себе иснова двигался побесчисленным залам Эрмитажа, рассматривая вещи, удовлетворяясь тем,
чтонаблюдаемое неставит вопросов, нетребует ответов, разрешая думать оних какугодно или— недумать. Клим Иванович Самгин легко
иутешительно думал необискусстве, ноожизни, сквозь которую он шел
ничего нетеряя, а, напротив, все более приобретая уверенность, чтоего
путь нетолько правилен, ноигероичен, нонеумел илинехотел— может
быть, даже опасался— вскрывать внутренний смысл фактов, искать вних
единства. Ему часто приходилось ощущать, чтоединство, даже сходство
мысли— оскорбляет его, унижает, низводя вряд однообразностей. Его
житейский, личный опыт ещенепринял оригинальной формы, но— должен принять. Он» Клим Самгин, ещевдетстве был признан обладателем
исключительных способностей, обэтом он незабывал даянемог забыть,
ибо людей крупнее его— невидел. Вогромном большинстве люди— это
невежды, поглощенные простецким делом питания, размножения инакопления собственности, надмассой этих людей ивсамой массе шевелятся
люди, которые, приняв иосвоив ту илииную систему фраз, именуют себя
консерваторами, либералами, социалистами. Они раскалываются набесчисленное количество группочек— народники, толстовцы, анархисты итак
далее, ноэто, неукрашая их, делает ещеболее мелкими, менее интересными. Включить себя влюбой ряд таких людей, принять ихдогматику— это
значит ограничить свободу своей мысли. Самгин стоял пред окном, курил,
ираздражение, все возрастая, торопило, толкало его куда-то. Заокном все
гуще падал снег, постеклам окна ползал синеватый дым папиросы, щекотал
глаза, раздражал ноздри, Самгин стоял недвигаясь, ожидая, чтовот сейчас
родится какая-тонеобыкновенная, новая ичистая его мысль, неведомая
никому, явится инасытит его ощущением власти надхаосом.
«Всякая догма, конечно, осмыслена, нодогматика— неизбежно насилие
надсвободой мысли. Лютов был адогматичен, ноон жил встрахе пред жизнью истрахом убит. Единственный человек, независимый хозяин самого
себя, Марина».
Ноон устал стоять, сел вкресло, иэта свободная всеразрешающая
мысль— неявилась, араздражение осталось вовсей силе ивынудило его
поехать кВарваре.
Сквозь холодное белое месиво снега, наполненное глуховатым, влажным
[цоканьем] лошадиных подков ишорохом резины колес подереву торцов,
ехали медленно, долго, мокрые снежинки прилеплялись кстеклам очков
икоже щек, вое это неуспокаивало.
«Накой чорт еду? Глупо…»
Ноон смутился, когда Варвара, встав скресла, пошатнулась и, схватясь
заспинку, испуганно, слабым голосом заговорила:
124
122

— Нет, нет, неподходи! Сядь— там, подальше, ябоюсь заразить тебя.
Уменя— инфлюэнца… иличто-тотакое.
Он справился отемпературе, одокторе, сказал несколько обычных
втаких случаях-утешающих слов, присмотрелся клицу Варвары ирешил:
«Да, сильно нездорова». Лицо, вкрасных пятнах, казалось обожженным,
зеленоватые глаза блестели неприятно, голос звучал повышенно визгливо
икакбудто тревожно, суховатый кашель сопровождался свистом.
— Вот все чай пью,— говорила она, спрятав засамоваром. Пусть кипит вода, анекровь. Я, знаешь, трусиха, заболев— боюсь, чтоумру. Какое
противное, нерусское слово— умру.
— Ты— здоровый человек,— сказал Самгин.
— Нет,— возразила она.— Я— нездорова, давно. Профессор-гинеколог
сказал, чтоменя привязывает кжизни надорванная нить. Аборт-непроходит
бесследно, сказал он.
«Начнется пересмотр прошлого»,— неприязненно подумал Самгин и,
неспросив разрешения, закурил папиросу, аВарвара, протянув руку, сказала:
— Имне дай.
Закурив, она стала кашлять чаще, ноэто немешало ей говорить.
— Такой противный, мягкий, гладкий кот, надменный, бессердечный,
отомстила она гинекологу, но, должно быть, находя, чтоэтого ещемало ему,
прибавила:— толстовец, моралист, ригорист. Моралью Толстого пользуются
какие-тоособенные люди… Верующие взлого ихолодного бога. Имелкие
жулики, вроде Ногайцева. Ты, пожалуйста, неверь Ногайцеву— он бессовестный, жадный ивообще— негодяй.
— Ядумаю, чтоэто верно,— согласился Клим; она дважды кивнула
головой.
— Верно, верно, язнаю…
Все более неприятно было видеть ее руки,— поблескивая розоватым
перламутром острых, заботливо начищенных ногтей, они неустанно
ибеспокойно хватали чайную ложку, щипцы длясахара, чашку, хрустели
оранжевым шелком халата, ненужно оправляя его, щупали мочки красных
ушей, растрепанные волосы наголове. Иэто настолько владело вниманием
Самгина, чтоон несмотрел влицо женщины.
— Какой ужасный город! ВМоскве все так просто… И— тепло. Охотный
ряд, Художественный театр, Воробьевы горы… НаМоскву можно посмотреть издали, янезнаю, можноли видеть Петербург свысоты, позволяетли
он это? Такой плоский, огромный, каменный… Знаешь-Стратонов сказал:
«Мы, политики, хотим сделать деревянную Россию каменной».
«Чтоона— бредит?»— подумал Самгин, оглядываясь, осматривая маленькую неприбранную комнату, обвешанную толстыми драпировками;
вней стоял настолько сильный запах аптеки, чтодым табака незаглушал его.
125
123

— Нигде, ядумаю, человек нечувствует себя так одиноко, какздесь,
торопливо говорила женщина.— Ах, Клим, дочего это мучительное чувство
одиночество! Революция страшно обострила иусилила влюдях сознание
одиночества… Имногие отэтого стали зверями. Какэто-которые грабят
навойне?.. После сражений?
— Мародеры,— подсказал Самгин.
— Да, вот такие— мародеры…
— Ты говорила обэтом,— напомнил он.
— Это ужасно, Клим…— свистящим шопотом сказала она.
«Серьезно больна,— стревогой думал он, следя засудорожными
движениями ее рук.— Точно падает илитонет»,— сравнил он, иэто
сравнение ещеболее усилило его тревогу. АВарвара говорила все более
невнятно:
— Ты, конечно, знаешь— яувлекалась Стратоновым.
— Нет, незнал,— откликнулся Самгин итотчас сообразил, чтоненужно
было говорить этого. Но— ведь что-нибудь надоже говорить?
— Это ты— изделикатности,— сказала Варвара, задыхаясь.— Ах, какое
подлое, грубое животное Стратонов… Каменщик. Мерзавец… Длябогатых
баб… Аты— изгордости. Ты— такой чистый, честный. Втебе есть мужество… несоглашаться сжизнью…
Она вдруг замолчала. Самгин привстал, взглянул нанее итотчас испуганно выпрямился,— фигура женщины потеряла естественные очертания,
расплылась вкресле, голова бессильно опустилась нагрудь, был виден полузакрытый глаз, странно потемневшая щека, одна рука лежала наколенях,
другая свесилась через ручку кресла.
Первая мысль, подсказанная Самгину испугом: «Надобно уйти»,— вторая: «Позвать доктора!»
Он выбежал вкоридор, нашел слугу, спросил: нетли вгостинице доктора? Оказалось— есть: в32 номере, доктор Макаров, сегодня приехал
из-заграницы.
— Позовите его.
— Они— вышли.
— Позвоните другому— немедленно}
Благовоспитанный человек смаленькой головой безволос, остановив
Самгина, вполголоса предложил вызвать карету «Скорой помощи».
— Согласитесь— неудобно! Может быть, что-нибудь заразное.
— Да, конечно! Да, да,— согласился Самгин и, возвратясь кВарваре,
увидал: она сидит наиолу, упираясь внего руками, прислонясь спиною
ксиденью кресла ивысоко закинув голову.
— Хотела встать иупала,— заговорила она слабеньким голосом, изглаз
ее текли слезы, губы дрожали. Самгин поднял ее, уложил напостель, сел
126
124

рядом и, поглаживая ладонь ее, старался несмотреть влицо ее, детски
трогательное икакбудто виноватое.
— Мне плохо, Клим,— тихонько ижалобно говорила она,— мне очень
плохо. Задыхаюсь.
— Здесь -Макаров,— сказал Самгин.— Помнишь— Макарова?
Она утвердительно кивнула головой.
— Да. Красавец.
Он тоже чувствовал себя плохо иунизительно. Унижало бессилие, неуме-
нье помочь ей, сказать какие-тоутешительные слова. Он все-таки говорил:
— Нетеряй бодрости. Сила воли помогает лучше всех лекарств.
АВарвара, жадно хватая ртом воздух, бормотала:
— Унотариуса Зелинского-завещание. Явсе отказала тебе… Несердись,
Клим. Тебе— надо, друг мой. Ты— честный. Дом ивсё…
— Это— пустяки,— сказал он.— Ты молчи,— отдохни.
— Ты продашь все. Деньги-независимость, милый. Всумке. Ивпортфеле, вчемодане. Ах, боже мой!.. Неужели… нет— неужели я… Погаси огонь
надкроватью… Режет глаза.
Она плакала ивсе более задыхалась, аСамгин чувствовал— ему тожетесно итрудно дышать, какбудто стены комнаты сдвигаются, выжимая
воздух, оставляя только душные запахи. Ивремя тянулось так медленно,
какбудто хотело остановиться. Вдухоте, вполутьме полубредовая речь
Варвары становилась все тяжелее, прерывистей:
— Помнишь, умирал музыкант? Мы сидели всаду, инадтрубой серебряные струйки… воздух. Ведь— только воздух? Да?
— Да,— только воздух,— подтвердил Самгин иподумал, что, может
быть, лучшебы сказать:
«Янезнаю».
— Стратонов… негодяй! Ударил меня вживот… Какизвозчик.
Вкомнату кто-товошел, Самгин встал, выглянул из-запортьеры.
— Доктор Макаров,— сердито сказал ему странно знакомым голосом
щеголевато одетый человек, весь вчерном, бритый, сподстриженными усами,
слицом военного.— Макаров,— повторил он более мягко иусмехнулся.
«Кутузов,— сообразил Самгин, молча, жестом руки указывая накровать.
Приехал спаспортом Макарова. Нелегальный. Хорошо, чтоянепоздоровался сним».
Вежливый человек, стоявший удвери, пробормотал, чтокарета «Скорой
помощи» сейчас прибудет, испросил:
— Вы— родственник госпожи Самгиной?
— Муж.
— Где изволите проживать?
Клим назвал гостиницу.
127
125

Человек почтительно поклонился, исчез.
— Вот какя… попал!— тихонько произнес Кутузов, выходя из-запортьеры, прищурив правый глаз, потирая ладонью подбородок.— Отказаться
нельзя; назвался груздем— полезай вкузов. Это ведь ваша жена?— шептал
он.— Вот что: яведь медик нетолько попаспорту идаже вссылке немножко
практиковал. Мне кажется: унее пневмония и— крупозная, аэто— нешуточка. Понимаете?
И, наступая наКлима, предложил:
— Давайте условимся: каклучше— мы незнакомы?
— Да,— ответил Клим.
— Правильно. Есть Макаров— ваш приятель, ноэта фамилия нередкая.
Кстати: тоже, вероятно, уже переехал границу вдругом пункте. Ну, яухожу.
Нужнобы потолковать свами, а? Вы непротив?
— Нет. Когда ее увезут.
— Отлично.
Кутузов ушел, аСамгин, прислушиваясь, какВарвара, кашляя, захлебывается словами, подумал:
«Зачем ясогласился?»
— Поил вином… какпроститутку,— слышал он, подходя кпостели.
Варвара встретила его хриплым криком:
— Это— кто? Ты? Поди прочь!
— Это— я, Клим,— сказал он, наклоняясь кней. Но, неузнавая его,
тревожно щупая беспокойными руками грудь, халат, подушки, она повторяла, всхрапывая:
— Прочь. Зверь…
Прошло ещеминут пять, прежде чемявились санитары сносилками,
вынесли ее, она уже молчала, инапотемневшем лице ее тускло светились
неприятно зеленые, какбы злые глаза.
«Умирает,— решил Самгин.— Умрет, конечно»,— повторил он, когда
остался один. Неприятно тупое слово «умрет», мешая думать, надоедало,
точно осенняя муха. Его прогнал вежливый, коротконогий икругленький
человечек, смаленькой головкой, блестящей, какбиллиардный шар. Войдя
бесшумно, точно кошка, он тихо произнес краткую речь:
— Позакону мы обязаны известить полицию, так каквсе может быть,
абольная оставила имущество. Номы, извините, справились, установили,
чтовы законный супруг, тобудтобы все впорядке. Однако длятвердости
вам следовалобы подарить помощнику пристава рублей пятьдесят… Чтобы
небеспокоили, они это любят. Ипритом— напуганы,— время ненадежное…
УСамгина оказался билет всто рублей иещерублей двадцать. Он дал сто.
Тогда человек счастливым голоском заявил, чтоэтот номер нужно
дезинфицировать, ипредложил перенести вещи Варвары вдругой, иесли
128
126

господин Самгин желает ночевать здесь, это будет очень приятно администрации гостиницы.
Он ушел.
«Негодяй и, наверное, шпион»,— отметил брезгливо Самгин итутже
подумал, чтовторжение бытовых эпизодов вдрамы жизни нетолько естественно, а, прерывая течение драматических событий, позволяет более
легко переживать их. Затем он вспомнил, чтоэта мысль вычитана им врецензии какой-топарижской газеты окакой-топьесе, изадумался оделах
практических.
«Очемхочет говорить Кутузов? Следуетли говорить сним? Встреча
сним— небезопасна. Макаров— рискует…»
Открыл форточку вокне и, шагая покомнате, спапиросой взубах, заметил
наподзеркальнике золотые часы Варвары, взял их, взвесил наладони. Эти
часы подарил ей он. Когда будут прибирать комнату, ихмогут украсть. Он
положил часы вкарман своих брюк. Затем, взглянув наотраженное взеркале
озабоченное лицо свое, открыл сумку. Вней оказалась пудреница, перчатки,
записная книжка, флакон английской соли, карандаш отмигрени, золотой
браслет, семьдесят три рубля бумажками, целая горсть серебра.
«Она любила серебро,— вспомнил он.— Если она умрет, уменя нехватит денег похоронить ее».
Тот факт, чтоВарвара завещала ему дом, неочень тронул инеудивил
его, унее небыло родных. Завещания иненужно было— он, Самгин, единственный законный наследник.
Он сел, открыл наколенях усебя небольшой ручной чемодан, очень
изящный, суголками оксидированного серебра. Внем— несессер, всумке
верхней его крышки— дорогой портфель, впортфеле какие-тобумаги,
аводном изего отделений девять сторублевок, он сунул сторублевки
вовнутренний карман пиджака, анаихместо положил 73 рубля. Все
это он делал машинально, неоценивая: нужно илиненужно делать так?
Делал идумал:
«Она немало видела людей, нояостался длянее наиболее яркой фигурой.
Ее первая любовь. Кто-тосказал: «Первая любовь-нержавеет». Всущности,
уменя небыло достаточно солидных причин разрывать связь снею. Отношения обострились… потому чтовсе вокруг было обострено».
Впродолжение минуты он честно поискал: нетли впрошлом чего-то,
чтоВарвара моглабы поставить ввину ему? Но— ничего ненашел.
Когда он закуривал новую папиросу, бумажки вкармане пиджака
напомнили осебе сухим хрустом. Самгин оглянулся— все вокруг было
неряшливо, неприятно, пропитано душными запахами. Пришли двое
коридорных игорничная, он сказал им, чтоидет кдоктору, в32-й, и, если
позвонят избольницы, сказалибы ему.
129
127

Кутузов, сняв пиджак, расстегнув жилет, сидел застолом усамовара,
сгазетой вруках, газеты валялись надиване, наполу, он встал и, расшвыривая ихногами, легко подвинул кстолу тяжелое кресло.
— Увезли?— спросил он, всматриваясь влицо Самгина.— Аявот
читаю отечественную прессу. Буйный бред илиберально-интеллигентские
попытки заговорить зубы зверю. Существенное-столыпинские хутора
ипоспешность промышленников какможно скорее продать все, чтохочет
купить иностранный капитал. Аон— недремлет ипрет даже втекстиль,
крепкое московское дело. Вобщем-балаган. Авы-постарели, Самгин.
— Вам этого нескажешь,— ответил Самгин.
— Обо мне— начальство заботится, посылало отдохнуть далеко насевер, четырнадцать месяцев отдыхал. Несовсем удобно, а— очень хорошо
длядуши. Потом вот заграницу сбегал.
Говорил Кутузов вполголоса, и, каквсегда, всиреневых зрачках его
играла усмешка. Грубоватое лицо безбороды казалось ещеболее резким
илегко запоминаемым.
— Видели Ленина?— опросил Самгин, наливая себе чаю.
— Какже.
— Чтоон— впрежних мыслях?
— Вполне идаже— крепче. Старик— удивителен. Иногда сним очень
трудно соглашаться, но— попрыгав, соглашаешься. Он смотрит вбудущее
сквозь щель внастоящем, только ему известную. Вас, интеллигентов, ругает
весьма энергично…
— Зачто?
— Заменьшевизм ивсех других марок либерализм. Тут Луначарский
сБогдановым какую-тоахинею сочинили?
— Нечитал.
— Ильич говорит, чтоони шлифуют социализм буржуазной мыслью,
находя, чтоего нужно облагородить.
Кутузов встал, сунув руки вкарманы, прошел кдвери. Клим отметил,
чточеловек этот стал какбудто стройнее. легче.
«Похудел. Или— откостюма».
АКутузов, возвратись кстолу, заговорил скучновато, безобычного напора:
— Вопрос опутях интеллигенции— ясен: илиона идет скапиталом,
илипротив его— срабочим классом. Аее роль катализатора вакциях иреакциях классовой борьбы— бесплодная, гибельная длянее роль… Даисмешная. Бесплодностью и, должно быть, смутно сознаваемой гибельностью этой
позиции Ильич объясняет тот смертный визг ивой, которым столь богата
текущая литература. Правильно объясняет. Читал якое-что,— Андреева,
Мережковского ипрочих,— чорт знает, каким нестыдно? Детский испуг
какой-то…
130
128

Наклонясь кСамгину иглядя особенно пристально, он спросил, пони-
зив голос:
— Слушайте-ко, вы ведь были поверенным уЗотовой,— чтоэто заис-
тория сней? Действительно— убита?
И, повторяя краткие, осторожные ответы Клима, он ставил вопросы:
— Кем? Подозревался племянник. Мотивы? Дурак. Мало дляубийцы.
Угнетала— ага! Это похоже нанее. И— чтоже племянник? Умер втюрьме,
гм…
«Считает себя вправе спрашивать тоном судебного следователя»,—
подумал Самгин исказал:
— Мне кажется— отравили его.
— Вполне уголовный роман. Вы— нелюбитель таковых? Я— охотно
читаю Конан-Дойля. Игра логикой. Неочень мудро, но— забавно.
Говоря это, он мял пальцами подбородок исмотрел влицо Самгина
стемнапряжением, закоторым чувствуется, чточеловек думает неотом,
начтосмотрит. Зрачки его потемнели.
— Темная история,— тихо сказал он.— Если убили, значит, кому-томешала. Дурак здесь— лишний. Абуржуазия— недурак. Номеханическую
роль, конечно, мог сыграть идурак, дляэтого он исуществует.
Самгин, сняв очки, протирая ихстекла, опустил голову.
— Япочти два года близко знал ее,— заговорил он.— Знал, но— немог
понять. Вам известно, чтоона была кормчей вхлыстовском корабле?
— Что-о? Она?— Кутузов небрежно махнул рукой иусмехнулся.— Это
провинциальная ерунда, сплетня.
Он очень удивился, когда Самгин рассказал ему орадении, нахмурил
брови, ежовые волосы наголове его пошевелились.
— Вот— балаган,— пробормотал он изамолчал, крепко растирая
ладонями тугие щеки.
— Каконей думаете— вконце концов?— спросил Самгин.
— Прежде всего— честолюбива,— несразу ответил Кутузов.— Весьма
неглупа, новозбудителем ума ее служило именно честолюбие. Здоровая
плоть ипотому— брезглива, брезгливость, должно быть, служила сдерживающим началом ее чувственности. Детей— нелюбила инехотела,— сказал
он, наморщив лоб, иснова помолчал.— Любознательна была, начитанна.
Сектантством она очень интересовалась, да, нояплохо знаю это движение,
намой взгляд— все сектанты, заисключением, может быть, бегунов, тоесть
анархистов, богатые мужики итолько. Сектанты они допоры, покамест
мужики, астановясь купцами, забывают освоих разноречиях сцерковью,
воинствующей заистину, тоесть— завласть. Интерес кделам церковным
ей привил муж.
Кутузов сразу иочень оживился:
131
129

— Вот это был— интересный тип! Мужчина великой ненависти кцеркви иковсякой власти. Паскаля читал по-французски, Янсена и, отрицая
свободу воли, доказывал, чтовсе деяния человека длясебя— насквозь
греховны ичтосвобода ограничена только выбором греха: воевать, торговать, детей делать… Считая благодать божию недоступной человеку, стоял
напути ксатанизму илиполному безбожию. Горячий был человек. Договаривался, взадоре, дотого, чтооднажды сказал: «Бог есть враг человеку,
если понимать его церковно».
Закурив папиросу, он позволил спичке догореть доконца, ожег пальцы
себе и, помахивая рукою ввоздухе, сказал:
— Теперь мне кажется, чтоМарина-тонаэтих мыслях исвихнулась
вхлыстовство…
Нототчасже, отрицательно встряхнув головой, встал и, шагая покомнате, продолжал:
— Но- нет! Хлыстовство— балаган. Заним скрывалось что-тодругое.
Хлыстовство— маскировка. Она была жадна, деньги любила. Муж ее давал
мне нанужды партии щедрее. Ясмотрел нанего какнакандидата вреволюционеры. Имел основания. Он иодеревне правильно рассуждал, вэсеры
негодился. Да, вот чтоямогу сказать оней.
— Вы гораздо больше сказали онем,— отметил Самгин; Кутузов молча
пожал плечами, азатем, прислонясь спиною кстене, держа руки вкарманах,
папиросу взубах иморщась отдыма, сказал:
— Была унее нелепая идея накопить денег иустроить где-товСибири
нечто вдухе Роберта Оуэна… Фаланстер, чтоли… Вообще— балаган.
Интеллигентка. Хороший, здоровый мозг, развитие исвободное проявление которого тесно ограничено догмами инормами классовых интересов
буржуазии. Человечество деятельно организуется длявсемирного боядлядрачки, какговорит Ильич. Турция, Персия, Китай, Индия охвачены
национальным стремлением вырваться из-поджелезной руки европейского
капитала. Сей последний, видя, чемэто грозит ему, неменее стремительно
укрепляет свои силы, увеличивает боевые промышленно-технические
кадры засчет наиболее даровитых рабочих, делая изних высококвалифицированных рабочих, мастеров, мелких техников, инженеров, адвокатов,
ученых, особенно— химиков, каквГермании. Умело действуя наинстинкт
собственности, начестолюбие, привлекает пролетариат интеллигентный,
вкачестве мелких акционеров, вдело обирания масс. Подготовка борьбы
сВостоком неисключает, конечно, борьбы спролетариатом усебя дома,—
девятьсот пятый- шестой года кое-чему научили капиталистов. Буржуазиянедурак,— повторил Кутузов, усмехаясь.
Говорил он глядя вокно, вгустосерый сумрак заним, нажелтое, масляное
пятно огня всумраке. Иговорил, какбы напоминая самому себе:
132
130
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]
