Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Эстетизация личного опыта в романе XVIII-XX вв.. Монография
.pdf
21
Глава I И.А. Черненко
Тем не менее, очевидно, что функция эпизодов с юной героиней
не только и не столько в усложнении любовной линии повествования.
Образ Миньоны маркирован, выделен уже при первом появлении в романе. Филина привела ее со словами: «Вот эта загадка
(das Rätsel)». Определяющая черта портрета чудесного ребенка –
«лоб, овеянный тайной (geheimnisvoll)»
37
, также необычны жесты
девочки и многозначительны ее реплики. Образ Миньоны включен в систему символов, восходящую к сочинению И.В. Андреэ
«Химическая свадьба Христиана Розенкрейца» (1616), которое является одним из факторов, организующих художественное целое
романа Гете.
Главным событием трактата, священного для розенкрейцеров,
является семидневный королевский свадебный ритуал, на котором присутствовал Христиан Розенкрейц. Собственно, в алхимии
бракосочетание Короля (Сульфура, философской серы) и Королевы (Меркурия, философской ртути) увенчивается созданием
эликсира (философского камня, гермафродита). В центре действа,
в котором принял участие Розенкрейц, – смерть Королей и Королев и рождение двоих ангелов (новых Короля и Королевы). Розенкрейц достойно выполняет предназначенную ему роль, но на
одном из этапов церемонии видит Венеру, за что должен понести
наказание, став стражем Врат.
На протяжении церемонии, описанной в сочинении Розенкрейца, его ведут Девы ангельской природы. В романе Гете Вильгельма
тоже ведут Девы (Мариана, Филина, Аврелия, Тереза, Наталья), но
Миньона в конце жизни (на дне рождения двух сестер-двойняшек)
становится почти портретным воплощением крылатой Девывестницы Розенкрейца, говорящей загадками: ангельский наряд
с двумя золотыми крылами сделал сходство разительным.
Образ Филины соотносится с двумя прототипами из сочинения
Андреэ: она не только Дева-проводница, но и Венера, за влечение
к которой Вильгельм поплатился первым и роковым приступом
болезни Миньоны. А его любовное объяснение с Терезой привело к смерти девочки. Похороны Миньоны оформлены как часть
процедуры химической свадьбы. Действо происходило в Зале
37
Гете И.В. Годы учения… С. 79.
22
Эстетизация личного опыта в романе XVIII-XX вв.
Прошедшего, в центре которой – задолго до смерти Миньоны –
стоял саркофаг, как будто ожидавший «юное существо среднего
роста»
38
.
Химическая свадьба Розенкрейца – ритуал оптимистический,
он дает надежду на возрождение. Однако в сюжете романа Гете из
двух ангелов (Миньоны и Феликса) к жизни возвращается только
Феликс, которого все мысленно похоронили, уверенные, что мальчик выпил яд. Все мотивы воскрешения Миньоны перенесены в ее
прошлое.
Например, девочка с детства менялась одеждой с мальчиками,
при жизни не раз называлась странным двуполым существом,
а рождение двуполого философского камня – алхимический смысловой итог свадьбы Короля и Королевы.
Несчастная набожная мать Миньоны Сперата (которой внушили чувство вины, даже не раскрыв тайны о кровосмешении),
думая, что ее дочь утонула, поверила в легенду: собрав все кости
погибшего дитяти, можно ожидать его воскрешения и отпущения
грехов от папы. Окружающие поддерживали ее веру, полагаясь на
благотворное действие надежды. Когда скелет был почти собран,
он исчез. Сперата твердила о том, что снова видела живой свою
малютку, которая вознеслась к небесам, указав ей путь к блаженству.
Апология страсти Эдуарда и Оттилии. В романе «Избирательное сродство» (1809) обнаруживаются узнаваемые параллели
к историям Вертера, Гретхен и Сператы.
Здесь прослеживается заявленный в «Вертере» мотив чувства
неодолимой силы. Как и любовь Вертера, страсть, которой охвачены барон и Оттилия, соотносится с болезнью – теперь почти однозначно метафорически. Оттилия оставляет в своем дневнике запись: «Сильные страсти – это неизлечимые болезни. То, что могло
бы их излечить, как раз и делает их опасными (Große Leidenschaften sind Krankheiten ohne Honung. Was sie heilen könnte, macht sie
erst recht gefährlich)»
39
.
38
Гете И.В. Годы учения… С. 447.
39
Здесь и далее роман «Избирательное сродство» цит. по изданию:
Гете И.В. Избирательное сродство (пер. А. Федорова) // Гете И.В. Собрание сочинений. В 10-ти томах. Т. 6. Романы и повести. М.: Худож. лит.,
23
Глава I И.А. Черненко
Непреодолимое чувство героев обусловливается законом «избирательного сродства». Как и смерть любящих в итоге драматических перипетий, их страсть предрешена почти мистическими
совпадениями, которые складываются в картину несвободы героев от предначертанной им судьбы. Оттилия написала друзьям
перед кончиной: «Какой-то демон, захвативший власть надо мною
(Ein feindseliger Dämon, der Macht über mich gewonnen), будет чинить мне внешние преграды, даже если я в душе найду примирение с собой»
40
.
Мотив неизбывной вины Оттилии, которая отказывается от
пищи в наказание себе за запретную страсть, приведшую к смерти ребенка, аллюзивно отсылает к образу Гретхен. Сын Эдуарда
и Шарлотты, в мечтах в ночь зачатия принадлежавших не друг
другу (Эдуард грезил об Оттилии, а Шарлотта – о капитане), не
был похож на своих законных родителей. Поразительными в облике малыша были черты лица майора (капитана) и глаза Оттилии. Странный младенец – дитя всех четверых – утонул из-за нервозной неловкости Оттилии, которая была вызвана свиданием
с Эдуардом, свиданием, казалось бы, подарившим надежду на их
счастливое совместное будущее.
Вместе Эдуарду и Оттилии суждено было лишь обрести вечный покой. Умершему от тоски мужу Шарлотта отвела место подле
приемной дочери. Однако роман завершается отчетливо звучащей
нотой надежды на возрождение: «Так покоятся вместе двое любящих. Тишина осеняет их гробницы, светлые родные лики ангелов
смотрят на них с высоты сводов, и как радостен будет миг их пробуждения (welch ein freundlicher Augenblick wird es sein, wenn sie
dereinst wieder zusammen erwachen)!»
41
.
Грядущее возрождение видится возможным – брезжит сквозь
легкий флер, сотканный видением странной девочки Нанни. Считая себя виновной в смерти Оттилии, Нанни, «казалось, лишилась
рассудка (sie schien außer sich zu sein)»
42
. Почти разбившаяся во
1978. С. 223-436. Название издания приводится сокращенно с указанием
номера страницы: Гете И.В. Избирательное… С. 344.
40
Гете И.В. Избирательное… С. 422.
41
Гете И.В. Избирательное… С. 434.
42
Гете И.В. Избирательное… С. 429.
24
Эстетизация личного опыта в романе XVIII-XX вв.
время похорон Оттилии девочка рассказывала о том, как Оттилия поднялась из гроба, простила и благословила ее. Никто, кроме
девочки, не мог свидетельствовать о чуде прощения, но чудо духовного возрождения и физического исцеления «прикосновением
к телу праведницы (durch Berührung des frommen Körpers)»
43
ви-
дели все.
Важно, что этот итог – почти буквальное повторение истории
Сператы. Успокоившись после привидевшегося ей вознесения дочери, Сперата умерла, однако тело ее не обнаруживало признаков
разложения. Многие считали себя исцеленными, прикоснувшись
к ее руке. Молва о видении Сператы и посмертные чудеса заставили людей поверить в ее святость. Последними словами Августина, которые он произнес, прощаясь с телом возлюбленной, были:
«Я не могу сейчас остаться при ней, мне предстоит еще очень долгий путь. Но я ворочусь вовремя; скажи ей это, когда она проснется (wenn sie aufwacht)»
44
.
***
Очевидно, что в четырех избранных для анализа значимых
произведениях Гете, соотносимых с разными периодами творчества писателя, обнаруживается общий мотивный комплекс, организованный вокруг лейтмотивов, которые весьма трудно разграничить, – безумия как душевной болезни и безрассудной, беспредельной, безумной любви. Нарисованное весьма убедительно
такое «безумие по-гетевски» всегда идет об руку со страданием,
балансируя между свободой и неотвратимостью, виной и святостью, такое безумие чревато смертью, часто дарующей надежду на
воскресение к новой жизни.
Рассмотренные произведения находятся между собой в своеобразных диалогических отношениях: сходные эпизоды о безумцах
и безумных страстях каждый раз по-разному аранжируются. На
первый план каждый раз выходят разные составляющие общего
мотивного комплекса, расставляются разные акценты и выявляются оценочные мнения весьма широкого спектра: от жалости
с толикой осуждения до утверждения мученичества и святости, от
43
Гете И.В. Избирательное… С. 432.
44
Гете И.В. Избирательное… С. 490.
25
Глава I И.А. Черненко
размышлений о греховности до провозглашения надежды на спасение. И чем старше становится автор, тем сильнее он удаляется от
соблазна однозначных выводов.
Однако если «Страдания молодого Вертера» и «Избирательное
сродство» в перспективе раздумий о любви, страсти и безумии
составляют своеобразную полемическую пару (в обоих произведениях комплекс именно этих философско-этических вопросов
обсуждается в связи с событиями главной сюжетной линии), то
в романе воспитания «Годы учения Вильгельма Мейстера» мотив
безумной страсти не имеет доминирующего значения, подчиняясь
истории становления, взросления, обретения опыта.
Идея становления главного героя «Годов учения» как творца
(мастера) преломляется в сфере эстетики, которая как раз имеет
«автобиографический фундамент». В незавершенный, не удовлетворивший автора первоначальный вариант – роман «Театральное
призвание Вильгельма Мейстера» – «несомненно, вошло много автобиографического материала из жизни молодого Гете: от ранних
воспоминаний, связанных с кукольным театром в доме семейства
Гете во Франкфурте, и вплоть до потрясшей его встречи с творчеством Шекспира»
45
. В отличие от «Театрального призвания» «Годы
учения» варьируют гораздо более разнообразные (и многочисленные) жизненные впечатления автора, чем в итоге достигается эффект панорамного представления, но не столько индивидуальных
человеческих судеб, сколько способов самоосуществления человека в мире (например, путь праведной прекрасной души или путь
члена общества Башни).
В «Фаусте» и целом ряде лирических шедевров Гете предлагает иной вариант художественной трансформации личного опыта,
когда биографическое «отчуждается» и эстетизируется (в «Фаусте», кроме того, приобретает значение опыта поколения) посредством экспериментов с жанровыми формами.
45
Конради К.О. Гете. Жизнь и творчество. Т. 2. Итог жизни. М.: Радуга,
1987. С. 154.
26
Эстетизация личного опыта в романе XVIII-XX вв.
II. Прием жанровой эстетизации. Римские элегии
в творчестве Гете
Двадцать, а точнее двадцать четыре стихотворения цикла
(двадцать две элегии и две приапеи), подразумевающие античные
образцы, – результат первого путешествия в Италию, совершенного Гете в период с сентября 1786 по июнь 1788 года. Однако непосредственно элегии писались предположительно с осени 1788
по весну 1790 года.
Гете «замешкался» с публикацией цикла не без учета советов
И.Г. Гердера и герцога Карла Августа, убежденных в неблагопристойном характере стихотворений. Тем не менее, двадцать элегий (без второй и шестнадцатой по порядку нумерации в первоначальной редакции) были напечатаны в шестом номере «Ор» за
1795 год.
Под римской элегией принято подразумевать любовную (или
так называемую субъективно-эротическую) элегию, расцвет которой приходится на вторую половину I века до н.э., точнее – от
почти не сохранившихся образцов основателя жанра Корнелия
Галла, которые датируются серединой сороковых годов, до жанровых преобразований новатора Овидия двух последних десятилетий века.
В самом обобщенно-схематическом виде римские эротические
элегии могут быть представлены как написанные элегическими
дистихами стихотворения средней величины, организованные
в циклы и посвященные возлюбленной автора, которая являлась
в тексте под вымышленным греческим именем. Однако определение это хотя и не противоречит истине, слишком схематично как
для понимания сущности самого феномена, так и для того, чтобы выявить специфику творческой актуализации жанра в конце
XVIII века, когда к опыту латинских поэтов I века до н.э. обратился
столь чуткий к художественным нюансам поэт, как Гете.
Продолжатель традиции. Достаточно уверенно можно говорить о том, что немецкий гений мыслит себя продолжателем
традиции римской элегии, историю которой увековечил Овидий
в знаменитой десятой элегии четвертой книги «Tristia»:
…
Парка скупая
Времени мне не дала дружбу с Тибуллом свести.
27
Глава I И.А. Черненко
Галл, он тебе наследником был, а Тибуллу – Проперций,
Был лишь по времени я в этой четвертым чреде
46
.
(пер. С. Ошерова)
Реплика иноязычного и иновременного преемника прозвучала
в пятой элегии сборника:
Hier befolg ich den Rat, durchblättre die Werke der Alten
Mit geschäiger Hand, täglich mit neuem Genuß.
Aber die Nächte hindurch hält Amor mich anders beschäigt;
...
Amor schüret die Lamp indes und denket der Zeiten,
Da er den nämlichen Dienst seinen Triumvirn getan. (17747)
(Здесь следую я совету, листаю труды древних / Деловитой рукой,
каждый день с новым наслаждением. / Но ночи напролет удерживает
меня Амур другим занятьем; / … / Амур меж тем зажигает лампу и думает о временах, / Когда он подобную службу совершал для своих триумвиров.)
Уточним, что список подразумеваемых в последнем стихе «триумвиров любовной поэзии» – Катулл, Тибулл, Проперций – восходит не к Овидию, а к Юлию Цезарю Скалигеру. Но некоторая
разница в реестрах заглавных авторов жанра не разрушает почти
буквального подобия: великие поэты, тоскующие по Риму, утверждают в поэтическом слове свою связь с предшественниками, причем для обоих важно указать свое место на временной оси. Хотя,
безусловно, овидиева прямая декларация причастности эпохе
становления-расцвета жанра любовной элегии весьма отличается
от гетевских «манипуляций» с категориями времени и пространства – фундамента для жанрового эксперимента немецкого поэта.
Город, где для Гете смыкаются хронологические пласты, имеет
статус Вечного со времен Вергилия, но вполне привычное латинское urbs aeterna или Roma aeterna в первой же элегии он заменяет
46
Овидий. Собрание сочинений в 2-х томах. Т. 1. СПб: Биографический
институт «Студия Биографика», 1994. С. 312.
47
Goethe J.W. Römische Elegien // Goethe J.W. Poetische Werke in drei Bänden. B. 1. Gedichte. Epen. Auau-Verlag Berlin und Weimar, 1970. S. 174-191.
(Ссылки на данное издание приводятся в круглых скобках после цитаты.
Подстрочный перевод – наш – И.Ч.)
28
Эстетизация личного опыта в романе XVIII-XX вв.
«полунемецким» эквивалентом. Германец-поэт говорит с Римом
и ждет, что Вечный город отзовется:
Saget, Steine, mir an, o sprecht, ihr hohen Paläste!
Straßen, redet ein Wort! Genius, regst du dich nicht?
Ja, es ist alles beseelt in deinen heiligen Mauern,
Ewige Roma; nur mir schweigst noch alles so still. (174)
(Заговорите, камни, со мной, о, произнесите <что-нибудь> вы, величественные дворцы! / Улицы, молвите слово! Гений <Города>, <почему>
ты не проявляешь себя? / Да, все одушевлено в твоих священных стенах, /
Вечный Рим; только мне не отвечаешь: пока все безмолвствует.)
Мотив разговора с Вечным городом удвоен; в уже упоминавшейся пятой элегии предлагается зеркальное его развитие: ранее
удрученный поэт теперь слышит, как город-палимпсест обретает
голос:
F
roh empnd ich mich nun auf klassischem Boden begeistert;
Vor- und Mitwelt spricht lauter und reizender mir. (177)
(Радость испытываю я теперь, вдохновленный классической почвой; /
Мир, древний и современный, говорит со мной все громче и чарующе.)
В поэзии Гете Ewige Roma – перекресток эпох, одно из марки-
рованных пространств, где осуществляются концептуально значимые хронологические парадоксы, к созданию которых автор
«Фауста» был весьма привержен. Вспомним последний монолог
Фауста, когда в настоящем герой пережил мгновение, возможное
лишь в будущем, или перемещение Елены Спартанской в рыцарское Средневековье для союза с Фаустом – союза außer aller Zeit
48
(«вне всех времен»), подобного тому, что осчастливил Ахиллеса
после гибели. Вспомним Классическую Вальпургиеву ночь, когда
маршрут Фауста от Фарсальских полей к скалистым бухтам Эгейского моря явился пространственной проекцией многовековой
истории становления греческой мифологии, символическим от-
48
Goethe J.W. Urfaust. Faust I und Faust II. Paralipomena. Goethe über “Faust”.
Auau-Verlag Berlin und Weimar, 1983. S. 287. (Подстрочный перевод –
наш – И.Ч.)
29
Глава I И.А. Черненко
ражением долгого пути формирования эстетически совершенного пластического и поэтического образа. Вспомним сфинксов
(их Фауст вопрошает о Елене), демонстрирующих в своем ответе
специфическое (невозможное с точки зрения логики) пересечение
временных планов:
Wir reichen nicht hinauf zu ihren Tagen,
Die letztesten hat Herkules erschlagen49.
(Мы не доживаем до ее дней, / Самых последних <из нас> убил Гер-
кулес.)
В пространстве Вечного города, где глашатаи времени – камни
и развалины, немецкий путешественник преодолел путь в восемнадцать столетий, разделявших его и античных мастеров: Рим для
него – это Vor- und Mitwelt одновременно, причем мир современный
ценен тем, что приподнял завесу веков над миром древним. Однако
в настоящем о прошлом свидетельствуют не только камни Рима.
Рядом с поэтом всегда Амур – многофункциональная фигура,
которая, в числе другого, дублирует мотив одновременной причастности к античности и XVIII веку. В пятой элегии Амур выступал как покровитель поэтов любви в делах любви, в тринадцатой
Амур-проводник по Риму декларирует свои заслуги в созидании
скульптурных шедевров античности:
Du betrachtest mit Staunen die Trümmern alter Gebäude
Und durchwandelst mit Sinn diesen geheiligten Raum.
Du verehrest noch mehr die werten Reste des Bildens
Einziger Künstler, die stets ich in der Werkstatt besucht. (183)
(Ты с изумлением рассматриваешь развалины старинных строений /
И с чувством обходишь не спеша это священное место. / <Но> еще больше ты почитаешь драгоценные обломки статуй / Тех немногих художников, которых я всегда посещал в мастерской.)
Гете не мыслит величие Рима в веках без любви и бога, любовь олицетворяющего. Поэтический лозунг о неразделимости
Рима и любви (генеральный для всего сборника) провозглаша-
49
Ibidem. S. 280.
30
Эстетизация личного опыта в романе XVIII-XX вв.
ется уже в первой элегии:
...dann wird ein einziger Tempel,
Amors Tempel, nur sein, der den Geweihten empfängt.
Eine Welt zwar bist du, o Rom; doch ohne die Liebe
Wäre die Welt nicht die Welt, wäre denn Rom auch nicht Rom. (174)
(… затем встретится единственный храм, / Храм Амура, – лишь его,
кто принимает посвященного. / Хотя, ты – мир, о Рим, но без любви не
был бы мир миром, так же, как Рим не был бы Римом.)
Несмотря на столь торжественно почтительное представление,
в дальнейшем бог любви именуется весьма иронически. Эпитет
из тринадцатой элегии буквально сходен с тем, что несколько лет
спустя станет визитной карточкой Мефистофеля (предположительное время создания «Пролога на небе» – 1800 год):
Der Herr: Von allen Geistern, die verneinen,
Ist mir der Schalk am wenigsten zur Last50.
(Господь: Из всех духов, которые отрицают, / Мне этот плут менее всего в тягость.]
Amor bleibet ein Schalk, und wer ihm vertraut, ist betrogen! (183)
(Амур остается плутом, и тот, кто ему доверяется, бывает обманут!)
Именно в ипостаси плута, обманщика, острослова Амур воплощает связь между опытом Гете в жанре любовной элегии и традицией так называемого «эрото-романтического направления»
в римской лирике (терминология И.В. Шталь
51
). Наметим признаки гетевского цикла, которые позволяют вписать его в ряд «эроторомантических» произведений, черты, благодаря которым любовные элегии Гете сближаются с древнеримскими образцами.
Нестыдливые стихи. Как и у римских предшественников,
в ценностном фокусе элегий Гете – любовь и гамма переживаний, подчеркнуто не связанных с общественной проблематикой;
50
Ibidem. S. 75.
51
Шталь И.В. Поэтика литературного направления: римские «эроторомантики» // Поэтика древнеримской литературы: Жанры и стиль. М.:
Наука, 1989. С. 68-92.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]