Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Эстетизация личного опыта в романе XVIII-XX вв.. Монография
.pdf
181
Глава IV В.С. Приходько
беседа» (112-113). Конечно, Марлоу открыто иронизирует над ее
пониманием ситуации: «Она говорила о том, как бы “отучить миллионы этих непросвещенных от их ужасных привычек”, так что,
в конце концов, клянусь, мне стало совсем не по себе» (113), и как
раз по этому поводу высказывает мысль о том, как женщины «далеки от истины». Тем не менее, этот женский персонаж резко выделяется на фоне прочих. Здесь, конечно, сыграло свою роль отношение Конрада к «тете» Маргерит, которая, живя в Брюсселе,
действительно ходатайствовала о его назначении в Конго, но, как
утверждает Стейп, вовсе не ее стараниями он это назначение получил
49
. Очевидно, поскольку его визит в «Société Anonyme Belge
pour le Commerce du Haut-Congo» совпал по времени с его знакомством с Маргерит Порадовска, сама по себе возможная связь произвела на него глубокое впечатление.
Но особенно поразительно звучат из уст европейца похвалы
в адрес экипажа парохода – каннибалов с побережья. Он, конечно, понимает, что они воспринимают свою работу совершенно
иначе (африканец эффективно поддерживает работу парового
котла потому, что «…если не станет воды в этой прозрачной штуковине, злой дух <…> рассвирепеет от великой жажды и жестоко
отомстит» (140)), но гораздо важнее, что они ее делают. Марлоу
не может это не ценить: «неплохие парни эти каннибалы – если
они на своем месте. С этими людьми можно было работать, и я им
благодарен» (138). Интересный случай – рулевой, который, напротив, работал далеко не так хорошо, как следовало бы, а в момент
атаки аборигенов и вовсе вел себя совершенно нелепо («…он был
о себе высокого мнения. Я в жизни не видел такого бестолкового глупца» (148) – fool повторяется в пассаже о нем четырежды),
и все же стал близок Марлоу («между нами установилась тонкая
связь» (156)) просто потому, что они так долго бок о бок занимались одним и тем же делом: «много месяцев он был рядом… Это
было своего рода партнерство» (156). «Гуманное» отношение к африканцам, искренний человеческий интерес («Мой интерес к ним
все возрастал…» (145)), и даже в определенной мере понимание
– все это касается, в первую очередь, тех из них, с кем Марлоу пришлось вместе работать. А таинственные и непредсказуемые дика-
49
Там же. P. 61.
182
Эстетизация личного опыта в романе XVIII-XX вв.
ри, что скрывались в джунглях вокруг жилища Куртца, вызвали
исключительно «неуютное» чувство (uneasy (163)). Так что любое
обобщение отношения Марлоу к африканцам – будь то обвинения в расизме Чинуа Ачебе или утверждение гуманистических
тенденций, как, скажем, в обзоре Гунетиллеке
50
– будет выглядеть
однобоко. Его восприятие «Другого» вообще крайне субъективно
и полностью зависит от ситуативного впечатления, при том, что
«Другой» всегда остается загадкой. «Да, я смотрел на них, как вы
смотрели бы на любого человека, с любопытством пытаясь разгадать его побуждения, мотивы, возможности и слабости…» (145).
Марлоу недоумевает, к примеру, почему чернокожая команда не
съела слабых и немногочисленных белых на пароходе, для него
здесь сокрыта одна из великих тайн Природы, которой принадлежат аборигены: «Но вот передо мною был факт – поразительный
факт, сверкающий на поверхности, как пена, под которой скрываются глубины океана, легкая рябь над непостижимой тайной…»
(146).
В целом сближение с «Другим» на почве совместной работы лишает противоречие «Я» – «Другой» остроты, сглаживает его, даже
будто бы снимает его на внешнем плане, но никак не разрешает на
более глубинном уровне. Все, что Марлоу говорит непосредственно о работе, свидетельствует о том, что для него это не механизм
«вовлечения» во внешнюю реальность, а, наоборот, защиты от нее,
изоляции: «На следующий день я приступил к работе, повернувшись, так сказать, спиной к этой Станции. Это казалось мне единственным способом держаться тех жизненных фактов, которые
как-то примиряли с реальностью» (125).
«Я не люблю работу – никто ее не любит – но мне нравится то,
что дает работа – шанс обнаружить себя. Свою собственную реальность – для себя лишь, не для других – то, что другим никогда
не узнать» (131). Речь явно идет о более безопасном, отгороженном
внутреннем мире, где эмоции вызывают не только попадающие
в соответствующую «рабочую» сферу люди, но и персонифицируемые механизмы: железнодорожный вагон «выглядел мертвым,
50
«Африканцы поначалу воспринимаются как нечто чуждое, но затем
в них угадываются родственные черты» (D.C.R.A. Goonetilleke. Joseph
Conrad’s Heart of Darkness. London: Routlegde, 2007. P. 20).
183
Глава IV В.С. Приходько
как труп какого-нибудь животного» (116), а затонувший пароход
сравнивается с «трупом крупного речного зверя» (128). Более того,
позднее Марлоу проникается теплыми чувствами к пароходу,
ценя его выше людей, именно потому, что в «нее» (Марлоу говорит о нем в женском роде, как это принято в отношении кораблей)
было вложено столько его собственного труда: «Я достаточно над
нею потрудился, чтобы это заставило меня полюбить ее. Ни один
влиятельный друг не сослужил бы мне такую службу» (131). Вышеупомянутая книга по морскому делу потому вызывает у Марлоу приступ сентиментальности, что ассоциируется с «убежищем
старой и крепкой дружбы» (142).
Выражение «найти себя» в ключевой цитате о работе нельзя
трактовать даже как самопознание. Все внешние воздействия, к таковому призывающие на протяжении путешествия, были успешно
проигнорированы именно благодаря работе: «Когда приходится
заботиться о таких вещах, беспокоиться о происходящем на поверхности, реальность – настоящая реальность, я имею в виду
– меркнет. Внутренняя истина остается сокрытой – и к счастью,
к счастью» (137), поскольку просто некогда задуматься (140). Погруженность в работу позволяла самоизолироваться и чувствовать себя в безопасности. «Нам приходится жить на земле … и тут
как раз – разве не видите? – требуется стойкость …сила преданности, даже не самому себе, а тяжелому труду сомнительной ценности» (154). Неудивительно, что когда Марлоу все-таки представилась возможность более или менее полноценного взаимодействия
с «Другим», личностью выдающейся, работа, не позволявшая «уделить ему много времени», становится ненавистной (177).
Такое отношение к работе оказывается достаточно автобиографичным. В «Знакомом предисловии» Конрад писал: «Возможно,
моя подготовка в морском деле наложилась на мою естественную
предрасположенность держать себя в руках, но однозначно могу
сказать: сама мысль о том, что я могу хотя бы на мгновение потерять полный контроль над собой (что является первым условием
хорошей службы), приводит меня в бесконечный ужас»
51
. Очевид-
но, морская служба оказалась столь притягательна для Конрада
51
Conrad J. A Familiar Preface // Joseph Conrad. Modern Essays / Selected by
Christopher Morley. NY: Harcourt, Brace and Company, 1921.
184
Эстетизация личного опыта в романе XVIII-XX вв.
в том числе потому, что предполагала изматывающий физический
труд, отвлекающий от захватывавших его эмоций. Писательство,
требовавшее, напротив, концентрации на собственных переживаниях, вызывало приступы депрессий и нервных расстройств
52
.
V
Разумеется, необыкновенный Куртц выходит за рамки любой
категории «Других». Окружающие настойчиво утверждали их
особую близость с Марлоу задолго до того, как они встретились
в реальности: «Вы принадлежите к одной партии – партии добродетели» (127). Их глубоко личное со-общение также начинается до
знакомства – с картины Куртца, крайне впечатлившей Марлоу.
Многое в рассказе Марлоу демонстрирует сильные переживания, связанные с Куртцем. Например, охватившая его печаль
в тот момент, когда он внезапно утратил надежду на встречу, и она
была «столь же необыкновенно глубока, как та, что звучала в вое
аборигенов в лесу» (152). Повествование при этом достигает пика
эмоциональной насыщенности: неодобрительно вздыхающие слушатели вызывают у Марлоу раздражение, восклицания перемежаются с неоконченными фразами и ругательствами («Абсурд, вы
говорите! Абсурд, черт бы его побрал! Абсурд!» (152)). Нетерпеливое желание рассказать о Куртце заставляет его забегать вперед
(в самом начале рассказа появляется «тот бедолага» с определенным артиклем, когда слушатели даже не подозревают, о ком речь
(107)) и вдаваться в мельчайшие детали еще до того, как рассказ
логически подошел к цели путешествия. И чем ближе Марлоу
в своем рассказе к моменту реальной встречи, тем явственнее медлит и пытается отстраниться от объекта столь сильных чувств –
52
Стейп цитирует письма Конрада, иллюстрирующие его состояние в периоды работы над крупными романами: «В голове у меня как будто туман
– серый и холодный» (Stape J. e Several Lives of Joseph Conrad. London:
Arrow Books, 2008. P. 94), «…мой ум в расстройстве, я близок к помешательству» (Там же. P. 114). Усилия над финальными страницами «Негра
с “Нарцисса”» наградили его кошмарами и невралгией (Там же. P. 99),
а работу над окончанием «Ностромо» Стейп характеризует как «штурм»,
после которого Конрад чувствовал себя «смертельно уставшим и истощенным» (Там же. P. 137-138). Свой рабочий кабинет писатель называл
«камерой пыток» (Там же. P. 98-99).
185
Глава IV В.С. Приходько
и буквально (подробно рассказывая, как смотрел на него издали
в бинокль), и психологически, старательно описывая лишь внешнее впечатление, контрастировавшее с истинным даром Куртца –
голосом, завладевшим воображением Марлоу.
Все это не могло не порождать разнообразных предположений
насчет истинного характера их отношений
53
. Наиболее адекватное
объяснение позволяет дать пассаж Стейпа о специфике «мужской
дружбы» в поздневикторианскую эпоху и в начале нового времени, которая кажется современному читателю «наивной» и «переходящей многие границы»
54
. Действительно, сегодня непривычно
сталкиваться с преувеличенной эмоциональностью, которая неизменно проявляет себя, к примеру, в письмах Конрада друзьям
55
.
Он в этом смысле отнюдь не уникален, той же «страстностью» поражает отзыв о нем Бертрана Рассела: «Думаю, простительно процитировать здесь отрывок из его письма, которое он прислал мне
вскоре после нашего знакомства. Я понимаю, что приводить подобные слова нескромно, но уж очень точно выражается в них то,
что и я чувствовал по отношению к нему: “...глубокое, исполненное восхищения чувство, которое останется неизменным, даже
если Вы никогда не увидите меня вновь или забудете о моем существовании уже завтра, usque ad nem ”»
56
. «Во время нашей первой
встречи разговор с каждым словом становился все более и более
53
См., к примеру: Baker R. e nature of morality and desires of male
homosexuals in Conrad // Joseph Conrad Today. 27. 2. 2002. P. 2 (ссылка в
Goonetilleke, D.C.R.A. Joseph Conrad’s Heart of Darkness. London: Routlegde,
2007. P. 36), или Roberts A.M. Masculinity, Modernity and Homosexual Desire
(2000) // Heart of Darkness by Joseph Conrad / Norton Critical Editions / Ed.
P.B. Armstrong. New York: W.W. Norton, 2006. P. 455–462.
54
Stape J. e Several Lives of Joseph Conrad. London: Arrow Books, 2008.
P. 72.
55
Из письма Эдварду Гарнету: «Вы все так великодушно поддерживаете
меня, что я просто обязан жить. Ведь рядом всегда находишься Ты, не
унывающий никогда. Главное, не падай духом! Держись! Горячо молю
тебя – держись как можно дольше!» (Пент-фарм, 12 ноября 1900 г. – Джозеф Конрад. Письма. (Пер. М. Красновского) // Иностранная литература,
2000. № 7. С. 242).
56
Рассел Б. Джозеф Конрад (Пер. М. Красновского) // Иностранная литература, 2000. № 7. С. 251.
186
Эстетизация личного опыта в романе XVIII-XX вв.
откровенным. Казалось, мы оба проходили сквозь толщу поверхностных фраз, пока не достигли сокровенного пламени правды.
Ничего похожего я больше в жизни не испытывал. Мы смотрели
друг другу в глаза, потрясенные и опьяненные тем, что вступили
вместе в заповедную зону. Нас переполняло чувство, похожее на
страстную любовь – такое же сильное и всеохватное. Я ушел потрясенный и долго не мог прийти в себя»
57
.
Отношение Марлоу к Куртцу, впрочем, демонстрирует нечто
даже большее, чем эмоциональная дружеская привязанность. Он
был буквально одержим, весь проделанный им опасный путь был
освещен перспективой услышать голос Куртца как путеводным
светом. И при этом целый ряд эпитетов звучит снисходительно:
«бедолага» (107) и «жалкий Юпитер» (167). Деперсонификация
становится нарочитой: «Слышали бы вы как истощенное дизентерией тело Куртца говорит…», «этот …ээ …экземпляр» (153), «тень
мистера Куртца», «этот инициированный призрак…» (154), «чудовищный призрак», «видение» (166), «эта тень» (167, 172), «ожившее изображение смерти, вырезанное из старой слоновой кости»
(166). Он настойчиво употребляет в отношении Куртца местоимения it и its, как если бы речь шла о чем-то неодушевленном (154,
166, 167). Снова используется синекдоха с эффектом остранения
– части тела будто бы существуют и движутся по отдельности:
«тонкая рука простерлась в повелительном жесте, зашевелилась
нижняя челюсть…» (166).
Напрашивается вывод, что для Марлоу Куртц и был в определенном смысле не человеком, но «существом» (174), переступившим рамки человеческого. Только так можно объяснить сочетание
вышеперечисленных особенностей с неоднократным признанием
величия Куртца. Даже «эта Тень» появляется в тексте с заглавной
буквы (173). Туманные формулировки намекают, что мир Куртца
был свободен от всех ограничений «цивилизованного» человека:
«священного страха перед скандалом, виселицей, сумасшедшим
домом» (154). Эта неограниченная свобода позволила Куртцу сначала постичь «пустоту» внутри собственной личности («пустая
сердцевина» (165)) и обнаружить в себе первобытное бессознательное: «Думаю, первобытное нашептало ему такое о нем самом,
57
Там же. С. 253.
187
Глава IV В.С. Приходько
что до того не ведал» (164). А затем и достичь «сверхчеловеческого», погрузиться во тьму иного, неразличенного («Первобытное … забрало его к себе, любило и обнимало его, просочилось
в его вены, поглотило его плоть, навсегда соединило его душу со
своей, скрепив невообразимыми ритуалами дьявольской инициации» (153)), где нет мужчин и женщин, белых и африканцев, добра
и зла, где нет границ между «Я» и «Другим» («Все принадлежало
ему… множество сил тьмы считали его по праву принадлежащим
им» (153-154)), «он забывал себя среди этих людей» (163)) – в глубины, условно говоря, бессознательного коллективного, где человек – как «дерево на ветру» (156)
58
.
Как и в случае с аборигенами, деперсонификация объединяется
с олицетворением природы: «Я пытался разрушить эти чары <…>
первобытного, которое притягивало его к своей безжалостной
груди…» (173). Кроме того, Марлоу последовательно представляет
Куртца как сочетание противоположностей с помощью оксюморонов в причудливых сочетаниях: «дьявольская любовь и неземная
ненависть» (176), «жаждущий лживой славы и фальшивых почестей» (176), «величественное и невероятное падение» (174), «выражение, в котором томительное стремление соединялось с ненавистью» (175), и т.п. А затем – и как существо, освободившееся
от власти этих противоположностей: «Не было ничего – высокого
или низкого – во имя чего можно было бы взывать к нему» (174).
Метафоры, употребляемые Марлоу для передачи собственных
эмоциональных впечатлений, свидетельствуют о том, что он если
и не понимал до конца, то ощущал истинную суть прозрений Куртца: «Он разбил оковы земли, <…> он разбил на части саму землю» (174); «как будто он хотел проглотить весь воздух, всю землю,
всех людей, стоящих перед ним» (166, 182); «его остановившийся
взгляд <…> был столь бескрайним, что способен был охватить
всю вселенную, столь пронзителен, что проникал в каждое сердце,
58
Элла Опир цитирует Лайонела Триллинга (Trilling L. Sincerity and
Authenticity. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1972. P. 108), отмечавшего, что «Куртц при всей его деградации становится для Марлоу истинным “героем духа”, поскольку ему удалось “добраться до тех глубин,
на которых покоятся основы цивилизации,” и достичь “самой сокровенной сути собственной природы” » (Ophir E. Sincerity and Self-Revelation in
Joseph Conrad. e Modern Language Review. Vol. 107. No. 2. 2012. P. 342).
188
Эстетизация личного опыта в романе XVIII-XX вв.
бьющееся во тьме» (179).
Марлоу стремился к Куртцу, как богоподобному источнику абсолютной истины (в насмешливом сочетании «последний апостол
Куртца» (165) звучит, в первую очередь, самоирония), которому,
по выражению Джеймса Гетти, известны «истинные имена вещей
<…> имена, имеющие связь с реальностью»
59
, способному сообщить их благодаря «великолепному ораторскому дару» (164). Что,
как мы понимаем, и произошло: «И я услышал – его – это – этот
голос – другие голоса – все они лишь голоса – и память о том со
мной, едва уловимая…» (153). Утрата шанса «поговорить с ним»
в буквальном смысле означала бы «разочарование в том, во что
верил, или потерю возможности исполнить свое предназначение»
(152). Здесь особенно отчетливо проявляется тема языка как эффективного средства подлинного со-общения: не случайно русский
«помощник» Куртца так счастлив был узнать, что Марлоу англичанин, очевидно, сам он, не владея английским в достаточной мере,
чувствовал, что Куртц не может во всей полноте раскрыть ему
свое знание. Марлоу формулирует это очень четко: он «оказал мне
честь своим необыкновенным доверием. Потому что он мог говорить со мной на английском» (154). Когда и сам Марлоу «в приливе
вдохновения» «сказал именно то, что нужно», каким бессмысленным оно бы ему ни казалось, «была заложена основа близости –
чтобы выдержать – выдержать – до самого конца – и даже дольше» (173). Это был тот величественный момент, когда «простые
слова – те знакомые, смутные звуки, которыми мы обмениваемся
каждый день» вдруг обрели «потрясающую значимость», глубину
смысла, присущую только «словам, услышанным во снах, фразам,
произнесенным в кошмарах» (174). Любопытно, что в этой параллельной конструкции сочетаются синонимия и конверсивные антонимы, воплощая в определенном смысле взаимопроникновение
противоположностей как характеристику этого эпизода.
В контексте взаимодействия Марлоу с Куртцем следует рассматривать и фигуру русского «помощника». Ему трудно найти отдельное место среди «Других» по целому ряду причин. Обращает
59
Guetti J. e Failure of the Imagination (1965) // Conrad’s Heart of Darkness.
Nostromo and Under Western Eyes: A Casebook / Ed. C.B. Cox. London:
Macmillan, 1981. P. 76.
189
Глава IV В.С. Приходько
на себя внимание подчеркнутая экзотичность этого персонажа:
Россия, сын протоиерея, Тамбов – и все скороговоркой, как непонятный набор слов (159). Для Конрада, родившегося в Бердичеве и проведшего часть детства с родителями в Перми и Вологде,
в этом, казалось бы, не должно было быть никакой особой экзотики, но на деле не все так просто. В семье ссыльных поляков он
скорее мог приобрести взгляд на все русское как странное, чуждое, враждебное
60
, а с точки зрения моряка, считающего своим
домом Британию
61
, еще и крайне далекое, из другой жизни – на
порядок более экзотичное, чем Африка. Кроме того, персонаж сочетает в себе неуместную яркость внешнего облика (пестрая одежда «арлекина») с отсутствием индивидуальности: безымянность,
«никаких примечательных черт» (158). Наконец, Марлоу напрямую заявляет о его неправдоподобии: «Само его существование
было невероятно, необъяснимо, совершенно поразительно» (161);
«Иногда я спрашиваю себя, на самом ли деле я встречал его – возможно ли было вообще встретить подобное явление!» (171).
Он явно лишен реальности как личность в восприятии рассказчика. Марлоу использует его в качестве проекции собственной
личности. Это заметно даже в деталях. Сначала Марлоу в момент
крайнего волнения внезапно обрывает свой рассказ просьбой дать
ему табака и раскуривает трубку, чтобы взять себя в руки (152),
а затем появившийся в рассказе «арлекин», «брат-моряк», угощается «превосходным английским табаком» у Марлоу (159, 170-171).
Возникает ощущение, что все, сказанное «арлекином» о Куртце,
Марлоу передает его устами лишь потому, что не может позволить
себе такой рассказ от первого лица. Он комментирует отношение
«арлекина» к Куртцу, дистанцируясь от него: «Я испытывал восхищение – даже зависть. <...> Хотя его преданности Куртцу я не
завидовал» (161). Но затем уточняет: «он не пришел к ней путем
60
Конрад утверждал, что не знал русского языка, «даже русского алфавита» (из письма Эдварду Гарнету, май 1917 (Джозеф Конрад. Письма (Пер.
М. Красновского) // Иностранная литература. 2000. № 7. С. 237), и, скорее
всего, так оно и было. Конечно, сам он едва ли счел бы кириллицу «шифром», но прекрасно знал, что англичанин, каковым он себя воспринимал,
вполне на это способен.
61
Stape J. e Several Lives of Joseph Conrad. London: Arrow Books, 2008.
P. 48.
190
Эстетизация личного опыта в романе XVIII-XX вв.
размышлений», как, очевидно, случилось с самим Марлоу, позднее
испытавшим аналогичные чувства.
«Близость» Марлоу и Куртца в таком контексте приобретает
отчетливо гипертрофированные черты: «Там люди сближаются
быстро. <…> Я знал его настолько хорошо, насколько вообще возможно одному человеку знать другого» (183), и в целом выходит
далеко за рамки обычных человеческих взаимоотношений. Их
первая встреча несет на себе отпечаток особой тайной связи: «глядя мне прямо в лицо, он произнес: “Я рад”» (167). Эта связь, вызывающая у Марлоу смешение восторга, ужаса, любви (употребление этого слова Нареченной в отношении всех, кто сталкивался
с Куртцем, отзывается в его сердце паникой, не объяснимой другими причинами), дружеской верности, презрения и т.д., очевидно,
подразумевает под собою экзистенциальный опыт постижения
внутреннего мира «Другого»: «и мне пришлось – полагаю, в наказание за грехи – пройти через испытание, заглянув в его душу»
(174).
Мало того, что Марлоу «услышал его голос», он пережил момент
самоидентификации с объектом своих устремлений: «…Мистер
Куртц, который, я готов был это признать, был уже одной ногой
в могиле. И на краткий миг мне показалось, что и я сам похоронен
в бескрайней могиле невыразимых тайн…» (169). Это переживание позволяет ему причаститься «непостижимой тайны души, не
знавшей ни ограничений, ни веры, ни страха…» (174), «прожить
через последний миг» «Другого» (179). Предчувствие этого события отзывается в нем как «невыносимая тяжесть, сдавливающая
грудь, … тьма непроницаемой ночи» (169-170). Затем следует эпизод ночной «прогулки». Марлоу явно просыпается в измененном
состоянии сознания, ощущая «странный наркотический эффект»
гула барабанов, совпадающего с биением сердца; испытывая чрезмерные, неадекватные для ситуации эмоции, подчеркнутые синонимическим повтором: «абсолютный слепой страх, чистый аб-
страктный ужас» (171-172).
Если воспринимать происходящее с Марлоу как определенного
рода инициацию, то становится ясно, почему смерть Куртца, свидетелем которой он стал, в свою очередь, эмоций в нем не вызвала:
его единственной реакцией был завороженный интерес, жадное
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]