Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Эстетизация личного опыта в романе XVIII-XX вв.. Монография
.pdf
11
Глава I И.А. Черненко
Вертера». Здесь мотив душевной болезни трудноотличим от мотива всепоглощающей, безрассудной и безграничной (безумной)
страсти, который, в свою очередь, является одним из основных
в романе «Избирательное сродство», где страсть и болезнь со
всей очевидностью отождествляются уже метафорически. Однако
и в «Вертере», и в «Избирательном сродстве» герои, охваченные
страстью, с неизбежностью приходят к трагическому итогу. Всепоглощающая (безумная) страсть в художественной системе Гете
всегда чревата страданием и смертью, но в его зрелых произведениях трагический финал осмысляется сквозь оптимистическую
призму символики смерти / возрождения. Второстепенные персонажи, вписанные в такой знаковый контекст или, точнее сказать,
поддерживающие его, часто маркированы: отмечены печатью
странности, загадочности или болезни.
Любовь-болезнь Вертера
7
. В январе 1824 года Гете произнес
в разговоре с Эккерманом известную фразу: «…я всего один раз
прочитал эту книжку после того, как она вышла в свет, и поостерегся сделать это вторично. Она начинена взрывчаткой! Мне от
нее становится жутко, и я боюсь снова впасть в то патологическое
состояние, из которого она возникла»
8
. (Es wird mir unheimlich dabei, und ich fürchte, den pathologischen Zustand wieder durchzuempnden, aus dem es hervorging)»
9
.
«Диагноз» «патологическое состояние» мы можем с уверенностью отнести и к гетевскому герою, которого его возлюбленная
даже называет больным. В письме от 4 декабря Вертер рассказал
Вильгельму о том, как Лотта, желая сделать ему приятное, сыграла одну из мелодий из счастливых для Вертера времен их знакомства. Ситуация привела к неожиданному разрешению: «Я вскочил
и зашагал по комнате. Я задыхался от нахлынувших чувств. “Ради
бога! – вскричал я, в бурном порыве бросаясь к ней. – Ради бога,
перестаньте!”. Она остановилась и пристально посмотрела на меня.
“Вертер! – сказала она с улыбкой, проникшей мне в душу. – Вертер,
7
В данной работе используется редакция романа 1787 года.
8
Эккерман И.П. Разговоры с Гете в последние годы его жизни. Ереван:
Айастан, 1988. С. 455.
9
Все уточнения по оригинальным текстам романов Гете и записей Эккермана производятся по публикациям в библиотеке «Zeno.org.»: Электронный ресурс: http://www.zeno.org/Literatur/M/Goethe,+Johann+Wolfgang.
12
Эстетизация личного опыта в романе XVIII-XX вв.
вы очень больны (Sie sind sehr krank); даже самые любимые блюда
противны вам. Уходите! И, прошу вас, успокойтесь!”»
10
.
Материалы писем, своего рода анамнез, дают повод говорить
о том, что Вертер страдал от недуга, определяемого в те времена как меланхолия, причем ее медицинские описания, принятые
именно в XVIII веке, почти буквально могут быть спроецированы
на душевную ситуацию Вертера. Избегая указывать на полемические по сути обоснования и объяснения причин болезни (соматические или психические), приведем некоторые из подобных признанных врачебных описаний, анализируемых Фуко.
По Ж. Дюфуру, «…меланхолики любят уединение и бегут общества людей; от этого привязанность их к предмету бреда либо
к преобладающей страсти, какова бы она ни была, еще возрастает,
в то время как все остальное, по-видимому, оставляет их вполне
безучастными»
11
. В статье «Меланхолия» из медицинского словаря
Р. Джеймса отмечалось, что некоторые из больных апоплексической меланхолией «избегают общества людей, любят уединенные
места и бродят без цели, сами не ведая куда идут…»
12
. Т. Виллизий, противополагая меланхолию мании, подчеркивал: «Ум меланхолика целиком погружен в размышление, так что воображение
его пребывает в отдохновении и праздности», «…ум меланхолика сосредоточен на одном-единственном предмете, придавая ему
– но только ему – непомерно большое значение…»
13
. И наконец:
«Меланхолик лишился способности звучать в унисон с внешним
миром…»
14
.
Весьма показательно, что при всей точности воссоздания ряда
симптомов болезни Вертера и хода ее развития, как представляется, медик XVIII века усомнился бы в однозначности диагноза
10
Здесь и далее роман «Страдания юного Вертера» цит. по изданию:
Гете И.В. Страдания юного Вертера (пер. Н. Касаткиной) // Гете И.В. Собрание сочинений. В 10-ти томах. Т. 6. Романы и повести. М.: Худож. лит.,
1978. С. 7-102. Название издания приводится сокращенно с указанием
номера страницы: Гете И.В. Страдания… С. 76.
11
Фуко М. История безумия в классическую эпоху. М.: АСТ, 2010. C. 314-
315.
12
Указ. соч. C. 321.
13
Там же.
14
Указ. соч. C. 322.
13
Глава I И.А. Черненко
и в том, что Гете хотел изобразить именно болезнь. Финальное решение Вертера лишить себя жизни читателю объясняется не только как апогей, итог болезненного состояния (подчеркнем: преобладающей страстью, единственным предметом сосредоточенного
внимания больного (?) Вертера является Лотта). Другими словами,
больной-меланхолик должен был убить себя, прежде всего, из-за
своей главной страсти, а у самоубийства Вертера – концептуальные, мировоззренческие основания, обозначенные в ряде писем,
отправленных еще до проявления самых опасных симптомов.
Письма от 22 мая, 12 августа 1771 года, от 30 ноября 1772 года
и эпизод с раскрытой, по всей видимости, в нужном месте «Эмилией Галотти» Г.Э. Лессинга складываются в единую картину апологии самоубийства.
В письме от 22 мая, отправленном еще до встречи с Лоттой, которая отражена в письме от 16 июня, рассуждая о разных представлениях о счастье, Вертер для себя определил следующее: он из
тех, кто «молчит и строит свой мир в самом себе и счастлив уже
тем, что он человек. И еще тем, что, при всей своей беспомощности, в душе он хранит сладостное чувство свободы и сознание, что
может вырваться из этой темницы, когда пожелает»
15
.
В письме от 12 августа излагается спор с Альбертом о самоубийстве, где Вертер аргументировал достойные причины самоубийства, одна из которых (главная) – страдание, меру которого нельзя претерпеть: «Человек может сносить радость, горе, боль лишь
до известной степени, а когда эта степень превышена, он гибнет.
Значит, вопрос не в том, силен ли он или слаб, а может ли он претерпеть меру своих страданий (das Maß seines Leidens), все равно
душевных или физических (moralisch oder körperlich)…»
16
.
Интересно, что духовное, душевно-эмоциональное Вертер рассматривал в одной плоскости с телесным, как бы отождествляя
страдания, порожденные страстями, с физической болью. Альберт
же несколько ранее сопоставил людей, которыми владеют страсти,
с безумцами: «…человек, увлекаемый страстями (den seine Leidenschaen hinreißen), теряет способность рассуждать, и на него смотрят как на пьяного или помешанного (als ein Trunkener, als ein
15
Гете И.В. Страдания… С. 14.
16
Гете И.В. Страдания… С. 41.
14
Эстетизация личного опыта в романе XVIII-XX вв.
Wahnsinniger angesehen wird)»17. Доказательства Вертера акцентируют свободное решение страждущего об избавлении от боли.
Оценка же Альберта лишает решение возвышенного ореола, потому так гневно воспринял реплику Вертер. В ответ в штюрмерском
порыве он произнес монолог, в котором диагноз здравомыслящей
публики («разумных людей») – «Безумие!» – перестал ассоциироваться с болезнью и превратился в синоним непохожести, величия,
предрасположенности к героическому поступку. «Страсть! Опьянение! Помешательство! (Leidenscha! Trunkenheit! Wahnsinn!)
А вы, благонравные люди, … хулите пьяниц, презираете безумцев
(verabscheut den Unsinnigen) … и … благодарите господа, что он не
создал вас подобными одному из них. Я не раз бывал пьян, в страстях своих всегда доходил до грани безумия (Ich bin mehr als einmal
trunken gewesen, meine Leidenschaen waren nie weit vom Wahnsinn)
и не раскаиваюсь ни в том, ни в другом, ибо в меру своего разумения я постиг, почему всех выдающихся людей, совершивших нечто
великое, нечто с виду недостижимое, издавна объявляют пьяными
или помешанными (Trunkene und Wahnsinnige)»
18
.
В письме от 30 ноября Вертер рассказывает о встрече с сумасшедшим, определяя свои страдания как чрезмерные, и вопрошает
Господа о возможности самовольного, свободного, прерывания
страданий: «Не гневайся, что я прервал странствие, которое, по
воле твоей, мне надлежало претерпеть дольше»
19
. Открытая Вертером в роковую ночь «Эмилия Галотти» становится санкцией
благородного и достойного ухода из жизни: если убийство дочери
может стать подвигом, спасением ее от бесчестия, то и самоубийство может стать деянием и единственным средством избавления
от невыносимых страданий.
Так что, как уже говорилось, Гете интересует не медицинская
точность в изображении «болезни века», но индивидуальнохарактеристическое измерение ситуации: казус Вертера – но не
в психиатрическом, а в психологическом смысле, хотя не отвергающем размышлений о патологической природе страсти героя.
Любовь-болезнь, меланхолическая страсть Вертера в сюже-
17
Гете И.В. Страдания… С. 40.
18
Там же.
19
Гете И.В. Страдания… С. 75.
15
Глава I И.А. Черненко
те романа получила две проекции: эпизод о крестьянском парне,
который убил счастливого соперника, – эпизод, вводящий нотки
осуждения патологической страсти (включен в текст в редакции
1787 года), и уже упоминавшийся рассказ о встрече с настоящим
безумцем, потерявшем рассудок из-за любви к Лотте (письмо от
30 ноября).
Вертер заметил человека с выразительным, открытым, простодушным лицом, «главную черту которого составляла покорная
печаль»
20
. Он собирал цветы для милой в сезон, когда цветы не
цветут. Человек, как впоследствии узнал Вертер, «служил писцом у отца Лотты, и любовь к ней, которую он питал, таил, но не
мог скрыть, за что и был уволен, свела его с ума (hat ihn rasend
gemacht)»
21
.
История болезни сына скупо изложена его матушкой: «Он красиво писал, бумаги переписывал и мне помогал кормиться, а потом вдруг загрустил (auf einmal wird er tiefsinnig), заболел горячкой
(fällt in ein hitziges Fieber), впал в буйство (daraus in Raserei)». «Год
буйным был (vorher war er ein ganzes Jahr rasend): его держали связанным
22
в сумасшедшем доме (da hat er an Ketten im Tollhause gelegen). Теперь он никому зла не причиняет – все толкует про королей
да государей».
Сам безумец говорил о себе как пропащем человеке, вспоминая
счастливейшие времена: «Лучшего счастья мне не надо! ... Я жил,
как рыба в воде, привольно, весело, легко!» Как объяснила его
мать, он хвалил времена, «когда был без памяти, сидел в сумасшедшем доме и себя не помнил (das ist die Zeit, da er im Tollhause war,
wo er nichts von sich wußte)»
23
. Этот параллельный сюжет о любви
и болезни перерастает в размышления Вертера о невозможности
счастья: «Боже правый! Неужто ты судил счастье только не вошедшим в разум (zu ihrem Verstande kommen) или вновь утратившим
20
Гете И.В. Страдания… С. 73.
21
Гете И.В. Страдания… С. 76.
22
Собственно, в Германии XVIII века «сумасшедших домов» как лечебнопсихиатрических заведений не существовало, умалишенные содержались
в отделениях при исправительных заведениях или в приютах при монастырях. Изоляция больных была полицейской мерой и обусловливалась
отнюдь не необходимостью медицинского вмешательства.
23
Гете И.В. Страдания… С. 74.
16
Эстетизация личного опыта в романе XVIII-XX вв.
его (ihn wieder verlieren)!»24. Вертер, испивший до дна чашу безумной любви и страдания, в страстях доходивший, по его же запальчивым словам, до черты безумия (meine Leidenschaen waren
nie weit vom Wahnsinn), наконец, признает, что не может по своей
воле эту границу пересечь.
Итак, безумие как болезнь, отрешающая от терзаний безумной
безнадежной любви, не может стать свободным выбором страдальца. Но и преступное своеволие – убийство соперника – тоже
не может дать избавления от невыносимых душевных мук. Вертер, попытавшийся вмешаться в юридическое решение вопроса
о судьбе преступника, записал, символически подытожив его, да
и свою жизнь: «Тебе нет спасения, несчастный! Я вижу, что нам
нет спасения»
25
.
В прощальном письме к Лотте Вертер поведал о терзавшем его
горячечном выборе: «…убить твоего мужа!.. Тебя!.. Себя!..» – однако решение о собственной смерти он принимает спокойно, «без
романтической экзальтации» (ohne romantische Überspannung)
26
.
Из «Поэзии и правды» известно, что Гете, к обстоятельствам жизни которого восходят многие драматические перипетии истории
Вертера, «моделировал» возможность самоубийства, поднося нож
к сердцу, но выбрал путь, говоря языком другой эпохи, творческой
сублимации «патологического состояния», создав великий роман
о любви и страдании.
А утроение мотива безумной страсти, демонстрация разных
возможностей развития «болезни», позволяет подчеркнуть, индивидуализировать путь Вертера, обусловленный скорее своеобразием его натуры, чем спецификой врачебного диагноза.
Спасение безумной Маргариты. Мотивные повторы, обнаруживаемые в «Вертере», – вариант системы подобий и параллелей,
прообраз композиционного принципа, характерного для произведений зрелого Гете, принципа, который был доведен до виртуозного совершенства в его главном произведении «Фауст»
27
.
24
Гете И.В. Страдания… С. 75.
25
Гете И.В. Страдания… С. 80.
26
Гете И.В. Страдания… С. 86.
27
Как и в случае с иными анализируемыми в статье произведениями, мы
имеем в виду окончательный вариант «Фауста».
17
Глава I И.А. Черненко
Образ безоглядно полюбившей Фауста Маргариты является
звеном цепи воплощений Вечной женственности. Маргарита, Матери, Елена, Богоматерь включаются в сложную систему взаимно
отражающихся мотивов – от почти буквального совпадения сюжетных перипетий до многообразных маркеров инициационной
символики смерти / возрождения, доминирующей в трагедии Гете.
Так, например, Гретхен, как и Елена, страдает оттого, что стала
причиной бедствий для близких. Как и Елена, она теряет ребенка,
рожденного в союзе с Фаустом, и не может пережить этой утраты.
Спасенная Господом несчастная возлюбленная Фауста под именем
«одна из кающихся грешниц, прежде называвшаяся Гретхен», испросив позволения Богоматери, указывает бессмертной сущности
Фауста путь к высшим сферам.
Маргарита, став невольной причиной нескольких смертей, потеряла рассудок. Невыносимо щемяще звучит из ее уст песня птицы из сказки о можжевельнике, где несчастная отождествляет себя
и с убитым ребенком, и с убийцей матерью. О замутненном сознании героини – в ночь перед казнью – убедительно свидетельствует как то, что она не сразу узнает Фауста, принимая его за своего
тюремщика-палача, так и ее видения, где спутываются прошлое
и настоящее. То она просит позволения приласкать ребенка и не
верит, что она его убила, то нервно торопит Фауста, чтобы он спас
тонущее дитя: Geschwind! Geschwind! / Rette dein armes Kind. / Fort!
Immer den Weg / Am Bach hinauf, / Über den Steg, / In den Wald hinein, / Links, wo die Planke steht, / Im Teich. / Faß es nur gleich! / Es
will sich heben, / Es zappelt noch! Rette! rette!
28
Несчастной кажется,
что рука Фауста испачкана кровью, что им нужно пройти мимо
страшного места, где сидит, качая тяжелой головой, ее мать, навсегда усыпленная для их былого веселья.
Первопричина состояния Маргариты – всеобъемлющая и безоглядная, но невозможная и в этом смысле неразумная любовь, которая обернулась преступлениями (из-за нее погибли мать, брат,
дочь). Однако этот очевидный вывод не становится поводом для
осуждения чувства, для размышлений о его греховности; в фокусе
– страдания Гретхен, их не перенесшей. Безумие, апогей страда-
28
Goethe J.W. Urfaust. Faust I und Faust II. Paralipomena. Goethe über
“Faust”Faust. Auau-Verlag Berlin und Weimar, 1983. S. 201.
18
Эстетизация личного опыта в романе XVIII-XX вв.
ний, означает и беспощадное признание вины, и ее искупление,
и залог спасения: Гретхен отказывается от побега из тюрьмы перед
казнью, Мефистофель говорит, что она обречена на муки, а голос
свыше утверждает: «Спасена!».
Значимо, что в первоначальном (прозаическом) виде сцена
«Тюрьма» без реплики о спасении Маргариты создавалась во времена «Вертера». Реплика свыше, коррелирующая с символическим
финалом всей трагедии, появилась в стихотворном варианте сцены, то есть не позднее 1801 года. Тогда же писался «Пролог на небе»
(завершен в 1800 году) и, по всей вероятности, определился финал
трагедии с восхождением Фауста к «высшим сферам». (Уточним:
пятый акт был завершен в 1831 году, но, по указанию автора, несколько сцен родились в 1797-1800 годах, то есть во время работы
над «Прологом на небе».)
Загадка Миньоны и арфиста. Связь мотива безумия и символики смерти / возрождения ярко прослеживается в романе «Годы
учения Вильгельма Мейстера» (1795-1796), достигая кульминации
в истории Миньоны и арфиста. Странность и загадочность персонажей обращает на себя внимание уже при первом их появлении
и до конца не развеивается даже в финальных сценах с их участием.
Миньона – дитя безумной запретной (кровосмесительной)
страсти непреодолимой силы. Об обстоятельствах ее рождения
Мейстер и его близкие узнают из письма маркиза, дяди Миньоны,
уже после похорон девочки.
Брат маркиза Августин, избрав вначале монашеский путь, «впал
в очень странное состояние (sonderbarsten Zustande); он услаждал
себя благочестивой мечтательностью (einer heiligen Schwärmerei),
теми полудуховными, полуфизическими ощущениями (halb geistigen, halb physischen Empndungen), которые то возносили его на
небеса, то низвергали в бездну бессилия и бесплодной тоски (in
einen Abgrund von Ohnmacht und leeres Elend)»
29
. Исцеление, ка-
29
Здесь и далее роман «Годы учения Вильгельма Мейстера» цит. по изданию: Гете И.В. Годы учения Вильгельма Мейстера (пер. Н. Касаткиной) //
Гете И.В. Собрание сочинений. В 10-ти томах. Т. 7. М.: Худож. лит.,1978.
526 с. Название издания приводится сокращенно с указанием номера
страницы: Гете И.В. Годы учения… С. 480-481.
19
Глава I И.А. Черненко
залось, принесла любовь к юной и прекрасной соседке Сперате –
«Разум одержал верх (denn die Vernun hatte gesiegt)»
30
.
Сперата, как выяснилось, была родной сестрой Августина –
факт, скрытый родителями из-за боязни стать предметом осмеяния и осуждения, так как непреодолимое влечение сказалось в них
в преклонном возрасте. Открытие тайны происхождения Сператы произошло с опозданием (она была уже беременна) и привело
к новой стадии развития психического недуга Августина.
По напряжению страсти, по экзальтации в ее выражении, по
парадоксальной логике бурных монологов, защищающих то, что
осуждается и запрещается обычными людьми и юридическими законами, по сомнению в христианских аксиомах Августин напоминает Вертера. Не слушая доводов разума и морали, он даже не помышляет бороться со своей страстью, доказывая ее святость и правоту согласием с природой: «Это одно согласно с природой!»
31
.
Как и Вертер, Августин прибег к призрачно спасительному решению вырваться на свободу. Но если Вертер искал освобождения
от страданий и искал его в смерти (Лотта была недостижима для
него), то Августин защищал свободу осуществления страсти, потому что выстрадал право на нее: «Я вправе поднять голос, ибо
выстрадал все (denn ich habe gelitten)...»
32
.
Для Гретхен страдание было неотъемлемо от признания вины,
и она отказалась от побега с возлюбленным на свободу. Не видя
за собой никакой вины, Августин безуспешно пытался вырваться из-под надзора, чтобы воссоединиться со Сператой. В этом
состоянии он считал себя здоровым, природу – целителем, а любовь – лекарством: «Ныне, когда милосердная природа исцелила
меня величайшим своим даром – любовью, когда на груди пленительной девушки я вновь ощутил, что существую, что существует
она, что мы с ней едины и что из этой живой связи возникнет
третья жизнь и улыбнется нам, – тут-то вы выпускаете на волю
пламень ваших преисподних, ваших чистилищ, могущий опалить
лишь больное воображение (nur eine kranke Einbildungskra),
и противопоставляете его живому, истинному, несокрушимому
30
Гете И.В. Годы учения… С. 481.
31
Гете И.В. Годы учения… С. 482.
32
Там же.
20
Эстетизация личного опыта в романе XVIII-XX вв.
блаженству чистой любви!»33.
Вертер более всего в себе ценил сердце и свысока думал о людях, восхищавшихся его познаниями; Августина подвело его сердце, став источником сомнений в правоте, утверждаемой разумом,
и, как следствие, размышлений о вине и преступлении. Жесткая
изоляция Августина разрешила ситуацию в соответствии с гражданскими и религиозными законами, но была губительна для
его психического состояния. История его болезни – это рассказ
о превращении Августина в арфиста, облик которого при первом
появлении перед Вильгельмом и его друзьями «поверг всех в изумление» (setzte die ganze Gesellscha in Erstaunen)»
34
, а песни заворожили. «После периодов отчаяния и смятения … странное состояние душевного покоя и телесного беспокойства (war er in einen
seltsamen Zustand der Ruhe des Geistes und der Unruhe des Körpers
geraten). Он присаживался, только когда, взяв в руки арфу, играл
на ней, чаще всего сопровождая игру пением. … всегда был разговорчив и уступчив, ибо все его страсти как бы растворились во
всеобъемлющем страхе смерти»
35
. Еще один симптом – это видение, преследовавшее беднягу, в котором его везде подстерегал красивый мальчик с ножом.
Впоследствии страх смерти, принявшей на сей раз очертания
пузырька с ядом, возродит арфиста к жизни и вылечит его от
безумия. Случайно узнав правду («ужас его не знал границ»
36
), он
пожелает свести с жизнью счеты и отравит опием молоко. Недоразумение с непослушным Феликсом, сыном Мейстера, который
выпьет, как всем покажется, отравленное молоко, заставит арфиста в его стремлении к смерти прибегнуть к бритве – так красивый
мальчик с ножом все же подстережет его!
Миньона, в отличие от своих родителей, не была безумной, но
всегда странной и загадочной. Она больна, но ее недуг – телесный:
сердце, готовое разорваться от боли. Однако причиной боли тоже
стало чувство: безответная юная страсть к Вильгельму, которая
сочетается и с дочерней любовью, и с дружеской привязанностью.
33
Там же.
34
Гете И.В. Годы учения… С. 102.
35
Гете И.В. Годы учения… С. 487.
36
Гете И.В. Годы учения… С. 498.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]