Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Эстетизация личного опыта в романе XVIII-XX вв.. Монография
.pdf
171
Глава IV В.С. Приходько
ной жизни смотрит на нее … как на отражение собственной сумрачной и страстной души» (168).
Физическая дистанция позволяет Марлоу отстраненно описывать «чуждую и величественную» африканку (175), но тесное взаимодействие с нею оказывается крайне опасным для помощника
Куртца (которого в определенном смысле можно рассматривать
как «проекцию» личности Марлоу – см. III). Он крайне «нервно»
реагирует на ее приближение, поскольку ему пришлось «две недели ежедневно рисковать своей жизнью, не пуская ее в дом» (168).
Он слышал, как она «что-то в бешенстве кричала Куртцу целый
час», но он так и не смог понять ее мотивов и целей, поскольку «не
знал наречия этого племени» (168). Сам Марлоу и вовсе не слышит
от нее ни единого звука, кроме тихого звона ее украшений (168).
Те женщины, с кем Марлоу приходится вступать в более тесный
контакт, тоже вызывают «нервную» реакцию: откровенное беспокойство, страх, предчувствие беды (troubled me, eerie feeling (111)
– о вяжущих женщинах в приемной Компании, где Марлоу должен
был получить свое назначение; sinister, arrested me (127) – о женском портрете кисти Куртца). В описании женщин в приемной снова появляются элементы деперсонификации (сравнение простого
черного платья с чехлом для зонта (110)) и остранения (молодая
двигалась как сомнамбула, не отрываясь от вязания; взгляд старухи поражал своим безразличием: indierent placidity, unconcerned
wisdom (111)). И вновь – ни единого слова, что для рассказчика
означает полное отсутствие взаимодействия. В его восприятии
они превращаются в символические фигуры, всеведущих Мойр
(«жутких и зловещих»), пророчащих ему беду. Здесь просто невозможно говорить о пренебрежении или ощущении превосходства
со стороны рассказчика – как раз наоборот. Уоттс в примечаниях
цитирует одно из писем Конрада, где вселенная описывается как
«безжалостная вязальная машина: “она связывает петли нашего
рождения – и нашей смерти”»
26
. Эти властительницы судеб мало
чем отличаются по степени связи с реальностью от женской фигуры на картине Куртца, представлявшей миссию европейцев в Африке в виде амбивалентного символа: сочетание факела и повязки
26
Watts C. Explanatory Notes // Joseph Conrad. Heart of Darkness and Other
Tales. Oxford: Oxford University Press, 2002. P. 205.
172
Эстетизация личного опыта в романе XVIII-XX вв.
на глазах заставляет думать не столько о просвещении, сколько
о поджоге и разрушении
27
.
В отношении Нареченной также проскальзывают «нечеловеческие» черты, например в явно гипертрофированном сравнении
со «скалой из прозрачного хрусталя» (179), но этот образ намного
сложнее. Как и в случае с Куртцем, Марлоу упоминает ее впервые
не по имени, а как «ту девушку» (153), будто бы случайно, задолго
до того момента, когда приходит время рассказать о ней, что демонстрирует ее особую значимость. Здесь присутствует и намек
на некие «чувства», которые Уоттс, опираясь на письма Конрада,
трактует как влюбленность
28
, но на первый план выходит скорее
тема понимания: «прекрасное выражение» лица на портрете Нареченной давало Марлоу ощущение «готовности выслушать без задней мысли, без подозрений, совершенно беспристрастно и открыто» (181). Очевидно, что Марлоу искал возможности поделиться
пережитым. Однако в ее лице он встречает существо абсолютно
далекое от всего, что представлялось ему реальным опытом. Игра
угасающих лучей в комнате, пропитанной духом умирания (эпитеты «холодный и монументальный», сравнение рояля с «мрачным
полированным саркофагом» (183)), превращает ее светлые волосы
в нимб, ореол сверхъестественного мученичества («будто бы весь
печальный свет пасмурного вечера был сокрыт на ее челе» (183)),
«неугасимый свет веры и любви» (184), она «плывет» (oating)
в сумраке как призрак. Марлоу видит в ней не женщину, но ангела
печали, который принадлежит Вечности («из тех существ, что не
становятся игрушками в руках Времени» (183)).
Рассказчик передает их беседу в мельчайших подробностях,
и речевая характеристика во всей полноте демонстрирует характер
их взаимодействия. Звук ее голоса сливается в восприятии Марлоу
со всеми звуками пережитого им в Конго, с голосом Куртца («мой
напряженный слух, казалось, отчетливо улавливал в ее интонациях безнадежной печали шепот его последнего и окончательного
приговора» (183)), воплощает в себе продолжение тайны, к которой Марлоу довелось прикоснуться («казалось, звукам ее низкого
27
Watts C. Explanatory Notes // Joseph Conrad. Heart of Darkness and Other
Tales. Oxford: Oxford University Press, 2002. P. 210.
28
Там же. P. 216.
173
Глава IV В.С. Приходько
голоса вторят все те звуки, что я слышал прежде, полные тайны,
отчаяния и печали: плеск реки, шелест деревьев на ветру, гул диких толп…» (184)). Ее протянутые руки повторяют жест африканки, воплощения Тьмы, она сама становится «трагической и такой
знакомой Тенью» (185).
В то же время, содержание ее речи резко контрастирует с формой. Ее представление о Куртце не имело ничего общего с тем,
чему стал свидетелем Марлоу, оно было «великолепной спасительной иллюзией, что сияла неземным светом во тьме, тьме, которая
царит над всем» (185). Амбивалентность света и тьмы здесь достигает апогея: свет иллюзии и истинность тьмы – не та ли это
«жестокая и абсурдная тайна, которая не предназначена для человеческих глаз» (183)? Полностью замкнувшись в своей трагической печали, она не только не подозревала о том, что на самом деле
представлял собою Куртц, но была полностью уверена в собственной единственности и несравненной значимости для него. Она не
слушает и не слышит Марлоу, вместо беседы звучит ее монолог,
рваный, срывающийся с шепота на крик. Она резко пресекает попытки Марлоу поделиться своими переживаниями, перебивает
его, говорит захлебываясь, «как пьет жаждущий» (184), оставляя
ему лишь возможность сочувственно выслушивать и периодиче-
ски повторять ее фразы.
Такое глубокое разочарование вызывает у Марлоу бурную эмоциональную реакцию – вплоть до физических страданий: «панический ужас в моем сердце» (183), «онемел от ужаса» (184), «в душе
я был близок к отчаянию» (184), «тяжелый гнев поднимался во
мне» (185), «как будто ледяные тиски сдавили мне грудь» (186).
Совершенно очевидно, что он упомянул о последних словах Куртца, будучи жестоко уязвлен ее эгоистичным «присвоением» этого
человека, который в ее воображении был одинок, «и никого рядом
с ним, кто мог бы понять его так, как я» (186) – ведь Марлоу как раз
был тем, кто слышал и понял. Уже первая произнесенная ею фраза
заставила его задать себе вопрос: «что я здесь делаю?» (183).
Причины, по которым он солгал Нареченной, никогда не удастся определить однозначно. Но, будь то стремление уберечь ее от
ужасной реальности, попытка сохранить тайну Куртца, осознание
невозможности адекватной передачи своего опыта, проявление
174
Эстетизация личного опыта в романе XVIII-XX вв.
слабости, ревности, мести, силы духа или верности, – в любом случае для Марлоу это была полная капитуляция, признание непреодолимости непонимания как с этой женщиной, встреча с которой вселяла в него смутную надежду, так и с женщинами вообще.
Несомненное тому свидетельство – четырехкратное «она должна
была остаться от всего этого в стороне» (153) с целым рядом глаголов долженствования: от be to со значением условленности, договоренности, до have to, означающего вынужденность, непреодолимый диктат обстоятельств. Максима «Мы обязаны помогать им
оставаться в их прекрасном мире, чтобы наш мир не стал хуже»
(153) прикрывает фикцией долга осознание неизбежности.
Любопытно, что в «Случае», опубликованном через 15 лет после завершения «Сердца тьмы», Марлоу, напротив, представляет
женщин как причастных истине, в то время как мужчины пребывают в плену собственного идеализма: «Суждение женщин прямо,
просто и беспристрастно, оно способно охватить истину во всей
полноте»
29
. Однако в обоих случаях остается неизменной принадлежность женщин некоему отдельному «собственному миру»
(113) – в отличие от мужчин, живущих «свою мелкую жизнь в довольно посредственном мире красивых иллюзий», а также трудности со-общения: «Для нас невыносимо, когда женщины говорят правду»
30
. Разумеется, это, в первую очередь, характеризует
самого Марлоу – как личность, неспособную установить контакт
с «Другим» и в этой плоскости. Рут Надельхафт резюмирует в своем феминистском эссе: «Те женщины, что все же допущены в повествование, <…> напоминают нам своим кратким и тревожащим
появлением, насколько ограничено восприятие Марлоу…»
31
.
Параллели в биографии Конрада долго искать не приходится. Образ женщины в трауре был для него глубоко личным: его мать, умершая, когда сыну было всего восемь лет, в последние годы «носила глубокий траур, оплакивая страдания своей нации и в знак протеста…
29
Conrad J. Chance. London: Methuen, 1914. P. 131. Цит. по: Watts C.
Explanatory Notes // Joseph Conrad. Heart of Darkness and Other Tales.
Oxford: Oxford University Press, 2002. P. 206.
30
Там же. P. 207.
31
Nadelha R. A Feminist Perspective on Heart of Darkness. //
D.C.R.A. Goonetilleke. Joseph Conrad’s Heart of Darkness. London: Routlegde,
2007. P. 100.
175
Глава IV В.С. Приходько
»32; он впервые встретил Маргерит Порадовска, немолодую дальнюю
родственницу, к которой испытывал глубокую привязанность в течение многих лет, когда она только что овдовела и носила траурное
одеяние
33
. Отношения с женщинами у Конрада выстраивались сложно и странно. С «тетушкой» Маргерит его связывали теплые чувства
и эмоциональная переписка. Уоттс упоминает даже, что дядя Конрада, во многом заменивший ему отца, предостерегал его в письмах от
«увлечения, которое не может привести к браку»
34
. При этом Стейп
отмечает, что позднее, приезжая в Брюссель, где она жила, Конрад
не останавливался в ее доме, как мог бы на правах родственника,
не задерживался погостить
35
. Более или менее документально подтвержденные увлечения Конрада не увенчивались успехом, пока он,
наконец, не женился на девушке из простой семьи, чьим наиболее
выдающимся качеством была материнская заботливость
36
. И уже
в медовый месяц обнаружил, что и ему теперь придется заботиться
о жене, чья болезнь повергла его в панику и ужас
37
. Семейная жизнь
не принесла ему ни покоя, ни особо близких отношений, ни взаимопонимания. Продолжительные приступы депрессии и обострившиеся неврозы свидетельствуют о том, что рядом с женой он почувствовал себя еще более одиноким. Написанный им в медовый месяц
рассказ «Идиоты», «по словам одного биографа, был “большим подарком его будущим психоаналитическим критикам”»
38
. Стейп упо-
минает случаи, когда Конраду приписывались любовницы
39
, однако
для человека с подобным тревожно-болезненным складом характера
это слишком маловероятно.
32
Stape J. e Several Lives of Joseph Conrad. London: Arrow Books, 2008.
P. 11.
33
Там же. P. 61.
34
Watts C. Explanatory Notes // Joseph Conrad. Heart of Darkness and Other
Tales. Oxford: Oxford University Press, 2002. P. 217.
35
Stape J. e Several Lives of Joseph Conrad. London: Arrow Books, 2008.
P. 81, 83, 86.
36
«Рано осиротев, Конрад, вероятно, нуждался в материнской опеке,
что вовсе неудивительно для гиперчувствительного мужчины» (Там же.
P. 89).
37
Там же. P. 91.
38
Там же. P. 93.
39
Там же. P. X.
176
Эстетизация личного опыта в романе XVIII-XX вв.
III
Чем ближе становятся рассказчику «внешние» характеристики
«Другого», тем меньше обнаруживается в его повествовании понимания и близости мировосприятия. Представители его собственной расы и пола, служащие Компании, становятся ярко выраженными антагонистами Марлоу. В отличие от африканцев, с их телесностью и «диким буйством жизни», белые колонизаторы, в первую очередь, характеризуются по одежде (например, «форменная
куртка с одной недостающей пуговицей» (117), «пилигрим в розовой пижаме» (151)). В единственном случае, когда Марлоу утверждает, что испытал уважение хотя бы к одному из них, причиной
была именно одежда: «Да, я чувствовал уважение к его воротничкам, его просторным манжетам, его аккуратной прическе» (119).
Одежда, как оболочка, скрывает пустоту. Если деперсонификация
аборигенов связана с их принадлежностью «первобытному», природному, а женщин – с превращением в символические фигуры,
то служащие «дегуманизируются» до уровня бесполезных вещей:
тот же с иголочки одетый главный бухгалтер сравнивается с «манекеном для париков» (119), интриган-«кирпичник» будто склеен
из папье-маше: «если б я ткнул его пальцем, внутри не оказалось
бы ничего, кроме засохшей грязи» (128). Марлоу не испытывает ни
страха, ни потрясения, только отчужденность и неудобство в их
присутствии: в описании встречи с управляющим, чью абсолютную заурядность он особенно подчеркивает (commonplace, middle,
ordinary), трижды повторяется uneasiness (123).
Антагонизм подчеркивается появлением религиозных мотивов, представлявшихся ключевыми в процессе «просвещения»
дикарей. В глазах Марлоу предполагаемые «эмиссары света» (113)
в «глубинах тьмы» (119) оказываются «неверующими паломниками, заколдованными внутри сгнившей ограды» (125). В гудении
барабанов в джунглях рассказчику слышится больше сокровенного и религиозно значимого («Возможно, отдаленный гул барабанов в ночной тишине <…> [имел] столь же глубокий смысл,
как звон колоколов в христианской стране» (121), чем в рабском
поклонении «пилигримов» идолу слоновой кости
40
: «только о ней
40
Raskin J. Imperialism: Conrad’s Heart of Darkness // Journal of Contemporary
history. Vol. 2. No. 2. Literature and Society. Apr. 1967. P. 127.
177
Глава IV В.С. Приходько
и говорили, слово звенело в воздухе, в каждом шепоте и вздохе.
Казалось, они возносят слоновой кости молитвы» (125). В конце
концов, Марлоу заключает: вся эта возня «за пределами моего понимания, и вмешиваться в это – выше моих сил» (142).
Гораздо ближе – ситуационно, культурно и эмоционально –
должны быть Марлоу его слушатели. Они – коллеги («связаны
морем» (103)) и в целом, очевидно, считаются его друзьями (хотя
такое утверждение напрямую нигде не звучит)
41
. В пользу такого
предположения свидетельствует тот факт, что Марлоу предпринял попытку поделиться с ними своим сокровенным опытом, хотя
в целом не имел такого желания («Они не могли знать того, что
знал я <…>. И у меня не было желания просвещать их» (179), – говорит он о своем восприятии соотечественников после возвращения из Конго).
Общая тенденция в отношениях с «Другим» достигает здесь
наивысшей точки: чем вероятнее взаимопонимание, тем более глубоким и болезненным оказывается провал коммуникации. Отношение к Марлоу как к человеку «со странностями» (local character)
с самого начала демонстрирует некоторое пренебрежение со стороны более успешных и «правильных» товарищей, которые скорее
терпят его странности, чем ценят их: «Это было так на него похоже.
Все молчали. Никто не потрудился даже выразить недовольство»
(105). Когда Марлоу пускается в рассуждения о тщете усилий, которые предпринимают «цивилизованные» люди, пытаясь оградить
себя от неумолимой истины, сокрытой в молчании первобытных
лесов, он уничижительно говорит о себе: «я часто ощущал, как это
таинственное безмолвие взирает на мой мартышкин труд…». Но
лишь только он переносит этот опыт на своих слушателей: «…и на
вас оно смотрит тоже, как вы кувыркаетесь каждый на своем канате – за сколько? – полкроны одно сальто…», – как получает недовольный отпор: «“Будь повежливей, Марлоу”, проворчал чей-то
голос» (137). Откровенная ирония автора звучит в игре значений
слова see («видеть» и «понимать»), когда Марлоу обращается к слу-
41
Критики и биографы часто упоминают морские прогулки Конрада
с друзьями в устье Темзы. Даже реальное название лодки – «Nellie» – сохранилось в произведении (Stape J. e Several Lives of Joseph Conrad.
London: Arrow Books, 2008. P. 69).
178
Эстетизация личного опыта в романе XVIII-XX вв.
шателям: «Конечно, вы понимаете больше, чем я тогда мог понять.
Вы видите меня, знакомого вам человека…» (Of course in this you
fellows see more than I could then. You see me, whom you know…), но
слова второго повествователя его тут же опровергают: «Стало так
темно, что мы, слушатели, уже совсем перестали видеть друг друга» (130). Эта тьма заставит каждого воспринимать повествование
Марлоу в полном одиночестве, наедине с собой, не оглядываясь на
то, что услышат и поймут другие.
Никто не торопится проникнуться переживаниями рассказчика. Когда Марлоу набирается решимости заговорить о них напрямую, не прячась за рассуждениями о человеке вообще в определенных обстоятельствах: «Откликается ли во мне этот чертов
гвалт? Что ж. Я слышу, я признаю, но и у меня есть голос, и к добру ли, к худу, но речь мою ничем уже не заглушить» (140), все тот
же, скрытый во тьме, адресат интересуется, не сошел ли Марлоу на
берег повыть и поплясать. Сарказм слушателей загоняет рассказчика обратно в рамки отчужденности, заставляя его прятаться за
маской рассудительного человека, добросовестно делающего свое
дело, – резко меняется тон и тема повествования.
Как и следовало ожидать, Директор и Бухгалтер из Лондона
мало чем отличаются от управляющего и бухгалтера в Конго. Любопытная параллель: как управляющий, разговаривая с Марлоу,
вертит в руках палочку печатного воска (124), очевидного атрибута власти, так Бухгалтер на яхте складывает домик из костяшек
домино, изготовлявшихся из слоновой кости (108), несущих ту же
символическую нагрузку.
Отношения Конрада с работодателями и начальством в период
его морской карьеры также нельзя назвать простыми. Например,
с Камиллом Делькоммюном в Конго, где он получал «идиотские
задания»
42
. Положительные характеристики от капитанов его су-
дов были нередки
43
, но он вполне мог «поссориться» с работодате-
лем, его представителем или капитаном
44
, производя впечатление
человека требовательного и неуживчивого. В одном из писем, отправленных Конрадом из Киншасы, он писал: «Все они, начиная
42
Там же. P. 65-66.
43
Там же. P. 40.
44
Там же. P. 35, 39, 44.
179
Глава IV В.С. Приходько
с управляющего в Африке, который потрудился даже заявить всем
и каждому, что я глубоко его оскорбляю, до последнего механика
обладают удивительным даром действовать мне на нервы…»
45
.
Тем не менее, трудно согласиться с интерпретацией Пола Армстронга: «Все то же сочетание инициирования и блокировки диалога полностью характеризует отношения Марлоу с персонажами
рамочного эпизода»
46
, поскольку реакция второго повествователя заметно контрастирует с описанной выше. Взаимоотношения
Марлоу с рамочным повествователем будет рассматриваться в
разделе VI.
IV
Отдельного упоминания в рамках темы «Я» – «Другой» в «Сердце тьмы» заслуживает концепт работы, реализация которого неизменно сообщает взаимодействию Марлоу с окружающими более
позитивный характер. При прочтении повести с точки зрения
реалистической критики возникает впечатление, что это «благотворное» влияние работы связано исключительно с моральноэтическим аспектом
47
, однако это слишком узкая его трактовка как
с позиций феноменологии самого произведения, так и с позиций
биографической трактовки его поэтики.
Действительно, мотив выполнения рабочих обязанностей вызывает непреложное одобрение Марлоу и направляет развитие
взаимоотношений в конструктивное русло тем более явственно,
чем глубже противоречие. К примеру, Куртц приобретает в его
восприятии «человеческие» черты в момент предположения, что
все его «необычности» – просто следствие чрезмерного усердия:
«В тот момент я, кажется, впервые увидел Куртца. <…> Возможно,
он просто был славным парнем, который продолжал выполнять
45
Watts C. Explanatory Notes // Joseph Conrad. Heart of Darkness and Other
Tales. Oxford: Oxford University Press, 2002. P. 209.
46
Armstrong P.B. Reading, Race, and Representing Others (1996) // Heart of
Darkness by Joseph Conrad / Norton Critical Editions / Ed. P.B. Armstrong.
New York: W.W. Norton, 2006. P. 443.
47
«…уважение автора на стороне тех, кто проявляет стойкость и мужественно делает свое дело» (Хьюитт К. Джозеф Конрад: проблема двойственности (Пер. Д. Иванова) // Иностранная литература. 2000. № 7.
С. 174).
180
Эстетизация личного опыта в романе XVIII-XX вв.
свою работу – ради самой работы» (135). Обнаружение обыкновенной потрепанной книги по морскому делу на подходе к цели
путешествия вызывает у рассказчика, на первый взгляд, неадекватный восторг. Он объясняется содержащимся в ней «единством
намерения, честной обеспокоенностью тем, как правильно выполнять работу», что для Марлоу озаряло ее страницы почти священным светом (141).
На фоне негативных эмоций в отношении служащих Компании,
озабоченных наживой, ярким пятном выделяется фраза «я там
сдружился с несколькими механиками» (131-132). В противовес
описаниям клерков и менеджера, включающим чисто внешние,
нелепые или отталкивающие, черты, связанные с одеждой или
физиологией (как, например, уже упоминавшаяся розовая пижама одного из «пилигримов» или толстое пузо и короткие ноги дяди
главного управляющего), характеристика бригадира механиков,
помимо лысины и длинной бороды, включает много личностных
фактов: «он был вдовец с шестью маленькими детьми (уезжая, он
оставил их на попечение сестры), и главной его страстью были голуби» (132). Их «безумная» пляска вдвоем с Марлоу на палубе парохода в честь перспективы получения заклепок для ремонта как
нельзя лучше демонстрирует эмоциональную близость – именно
в связи с совместной работой. Это наблюдение перекликается
с фактами биографии автора: «…социальное положение Конрада в обществе, строго разделенном на классы, где он был лишен
обычных семейных и школьных связей», приводило к тому, что
он «сближался с людьми той же профессии, но отличными как по
уровню образованности, так и культурно и интеллектуально»
48
.
Казалось бы, женщины никак не могут быть связаны с той работой, которой занят Марлоу, тем не менее, он не только не скрывает
от слушателей историю влияния «тетушки» на его трудоустройство, но и отзывается о ней с явственной теплотой: «моя превосходная тетушка» (112), «милая восторженная душа» (109), встреча
с нею описывается с положительными эпитетами, указывающими
на ощущение эмоционального благополучия: «достойная чашка
чая», «комната выглядела умиротворяюще», «долгая спокойная
48
Stape J. e Several Lives of Joseph Conrad. London: Arrow Books, 2008.
P. 41.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]