Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Церковь и религиозное сознание в Новое и Новейшее время. Сборник обзоров и рефератов
.pdf
характер. Все это было, конечно, разрушено Советской властью.
СССР явилось первым в мире государством, легитимность которого основывалась на уничтожении всех религий, и в первую очередь
русской православной церкви.
С падением коммунизма в России началось активное возрождение религии. Однако для того, чтобы РПЦ могла играть значимую роль в
необходимо предпринять некоторые важные шаги, пишет
Дж. Биллингтон. Сегодня широко известно, что в советский период
не менее 200 тыс. человек, православных священнослужителей и
мирян, приняли смерть за веру. Они – истинно христианские мученики, однако тема эта не заняла центрального места в жизни православной церкви. Более того, некоторые
советским режимом, предъявляют сегодня претензии на моральный
авторитет, опираясь на мученичество тех, кто пошел на смерть, но
не на соглашение с властями. Самой большой проблемой РПЦ в
настоящее время, считает Дж. Биллингтон, является неспособность
или нежелание провести процесс «очищения правдой», который
только и мог бы привести ее
Вспоминая слова своего друга Дм. Лихачева о необходимости моральной базы для построения «хорошего общества»,
Дж. Биллингтон пишет о том, что такую базу можно создать, только черпая из сокровищницы истории и культуры России, а также
основываясь на «искупительной силе безвинного страдания», что
испокон века занимало центральное место
ляется главной тайной (мистерией) иудеохристианской традиции.
Православная церковь обладает несомненным потенциалом
для создания «второго крыла» у «орла» русской демократии, считает Дж. Биллингтон. Указывая на существование внутри церкви
нескольких групп – приверженцев разной идеологии и разных методов ее укрепления (неонационалистов, реформистов, институционалистов), автор возлагает
называет «пасторалистами». Главная их цель – развитие приходов
и расширение паствы. Превращая приходы в социальные и образовательные центры, организуя хосписы, они берут на себя ту социальную работу, которая в советской системе, организованной сверху вниз, была совершенно не развита. Их работа, напоминающая
роли, которую выполняли в свое время лютеране на северо-
о той
западе Америки, а затем методисты на юго-западе страны, заклю-
духовной культуре посткоммунистической России,
иерархи, сотрудничавшие с
к внутреннему согласию.
в истории страны и яв-
большие надежды на тех, кого он
21
чается в первую очередь в развитии православия на местном
уровне.
Именно эти люди, утверждает Дж. Биллингтон, могли бы начать общий процесс построения демократии снизу вверх, что Токвиль в свое время считал насущно важным для всего Американского континента. В этом направлении делаются некоторые шаги,
в частности, в патриархии
ванием, благотворительностью, миссионерской работой, обеспечением духовного наставничества в вооруженных силах. И хотя избрание св. Варвары покровительницей ракетных войск кажется
Дж. Биллингтону несколько сомнительным, сам факт свидетельствует о желании интегрировать православие в жизнь.
«Я убежден, что религия будет играть ключевую роль в определении
дет ли Россия, со своим искусством и со своими ракетами, продолжать вести жизнь страны Третьего мира? В том, каким будет ответ
на этот вопрос, многое зависит от роли РПЦ. Возьмут ли в ней верх
националисты-ксенофобы или она все же сумеет подняться до
уровня правды? Вся надежда на молодых священников и лидеров
других конфессий, которые создают новую жизнь на местном
уровне, идущую снизу вверх в стране, где все издавна контролировалось сверху вниз, из Кремля, заключает Дж. Биллингтон.
будущего России», – пишет Дж. Биллингтон (с. 26). Бу-
созданы отделы, занимающиеся образо-
О.В. Большакова
22
О.В. Большакова
СТИРАЯ ГРАНИЦЫ: СОВРЕМЕННАЯ
АНГЛОЯЗЫЧНАЯ ИСТОРИОГРАФИЯ РЕЛИГИИ
И РЕЛИГИОЗНОСТИ В ИМПЕРАТОРСКОЙ РОССИИ1
(Обзор)
Изучение истории религии и церкви в императорской России
долгое время занимало маргинальное положение в англоязычной
историографии, и в советское время мало кто из серьезных историков занимался религиозной проблематикой. Критическим моментом в бурном развитии этого направления, произошедшем за
последние пятнадцать лет, оказалось возрождение Русской православной церкви и религиозной
менее важными факторами считаются повышение интереса к религии в общемировом масштабе в 1990-е годы, распад СССР и
открытие архивов в России, что дало иностранцам возможность
привлечь массу ранее неизвестных, в том числе региональных, материалов. Кроме того, выдвижение на передний план в исторических исследованиях
«культурной парадигмы» придало религиозной
тематике особый вес (см.: 64; 68 и др.).
В настоящее время по мере публикации все большего количества работ, расширения учебных программ в университетах и
защиты все новых диссертаций тема религии и церкви заняла
прочное место в русистике и стала одной из стержневых в изучении истории Российской
империи. Развитие исследований идет по
нескольким направлениям: «живой религиозный опыт», т.е. религиозные практики русского православия и его ответвлений; гендерный аспект духовности и благочестия; религиозная политика в
1
Работа выполнена при финансовой поддержке РГНФ, грант № 08-01-
00116а.
жизни в период перестройки. Не
23
имперском измерении; роль и место религии в эпоху модерности.
Развивается и изучение других религий, в первую очередь иудаизма (в контексте формирования русской еврейской идентичности в
XIX–ХХ вв.), а также ислама, в особенности в связи с имперской
политикой в Средней Азии и на Кавказе (15; 52).
В методологическом отношении исследования религии им
ператорской России (religion studies) представляют собой довольно
пеструю картину. Общая тенденция постепенного отступления на
второй план традиционной социальной истории характерна и для
этой области историографии. Социальная история явно уступает
место культурным исследованиям, но и сама изменяется, усваивая
методы и подходы таких дисциплин, как культурная и социальная
антропология. Что касается предмета исследования, в
целом
наблюдается переключение с истории священства и церкви на историю религиозной культуры и практик.
Социальная история православной церкви в императорской
России развивалась на Западе и в советское время, первопроходцем
здесь был Грегори Фриз, чьи работы заложили фундамент для сегодняшних исследований
1
. Опубликованная им недавно статья о
контроле церкви над браком и разводом (21) представляет собой
образец социально-культурного изучения сложного взаимодействия светского и религиозного в России начала ХХ в.
В последние годы социально-культурное направление в историографии религии и церкви было представлено рядом интересных работ. Историей Троице-Сергиевой лавры
плодотворно зани-
-
1
Freeze G.L. The Russian Levites: Parish clergy in the eighteenth century. –
Cambridge: Harvard univ. press, 1977. – XI, 325 p.; Freeze G.L. The parish clergy in
nineteenth-century Russia: Crisis, reform, counter-reform. – Princeton: Princeton univ.
press, 1983. – XXXII, 507 p.; Freeze G.L. Institutionalizing piety: The church and popular religion, 1750–1850 // Imperial Russia: New histories for the empire / Ed. by Burbank J., Ransel D.L. – Bloomington: Indiana univ. press, 1998. – P. 210–219 и др.
Также ряд работ на русском языке, в частности, из опубликованных недавно:
Фриз Г.Л. Губительное благочестие: Религия и политический кризис в последние
годы существования имперской России // Страницы: Богословие, культура, образование. – М.: Библейско-богословский институт св. Апостола Андрея, 2004. –
Вып. 9–2. – С. 234–273; Фриз Г.Л
роисторический подход к религиозной практике в России периода империи // Нестор. – СПб., 2007. – N 11. – С. 369–395; Фриз Г.Л. Мирские нарративы о Священном таинстве: Брак и развод в позднеимперской России // Православие:
Конфессия, институты, религиозность (XVII–XX вв.). – СПб.: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2009. – С. 122–175.
24
. Открывая заново православное прошлое: Мик-
мается Скотт Кенворти (27), Уильям Вагнер реконструирует историю женских монастырей в Нижегородской губернии (58; 59; 60).
Пример серьезного микроисторического исследования крестьянских верований и практик в Воронежской губернии дает монография Криса Чулоса (11). Однако наблюдаются и новые явления. Так,
книга Джона Бэзила, посвященная традиционной для социальной
истории теме взаимоотношений церкви и государства, переносит
акцент в область истории интеллектуальной, сосредоточиваясь
главным образом на дебатах вокруг этой проблемы. Это позволяет
автору значительно откорректировать общепринятые представления о сущности синодальной системы (7).
Одной из самых интересных и богатых по содержанию книг
о русском православии, вышедших в последние годы, является монография американки русского происхождения Веры Шевцов о
церковной
стве центральную роль (50). Используя методы антропологии религии (об этом см.: 4), она исследовала церковную общину в России
накануне падения старого режима, когда кризисные явления в
церкви достигли своего апогея. В монографии рассматриваются
наиболее важные аспекты религиозной жизни, а именно храм и его
приход, церковные
икон, культ Богоматери в православии.
нажающие глубокие противоречия в церкви после принятия законов 1905 и 1906 гг. о веротерпимости, наряду с большим корпусом
источников из архива Вологодской епархии (главным образом
крестьянские прошения, в том числе адресованные в Священный
Синод) – предопределил авторский
тре внимания – взаимодействие церкви как института, теологических воззрений на церковную общину (дискурса) и так называемых
«народных форм благочестия» (50, с. 8). Для В. Шевцов миряне –
это не темные крестьяне, а глубоко верующие члены церковной
общины, не только обладающие правом голоса, но и несущие коллективную ответственность
воссоздать основные черты православной идентичности, а также
выявить те механизмы, ту систему образов, при помощи которых
люди обретали ощущение причастности к коллективному целому
(50, с. 6). При этом, сосредоточиваясь на личной и коллективной
идентичностях на приходском уровне, она не оставляет в стороне и
общине – феномене, изначально игравшем в христиан-
праздники, строительство часовен, почитание
Сам характер источников – материалы духовной прессы, об-
подход к исследованию. В цен-
. В конечном итоге автор стремится
25
формирующуюся на основе этих практик и общей принадлежности
к православной церкви идентичность национальную.
Следует отметить, что представленное в книге систематическое исследование культа Богоматери своим профессионализмом
выгодно отличается от недавно переведенной на русский язык монографии американского психоаналитика Д. Ланкур-Лаферьера (3).
Оно не только включает в себя описания особо почитаемых
рассказов о производившихся ими чудесах, а также анализ их воздействия на верующих, в том числе и визуального, но и демонстрирует их объединяющий потенциал на уровне одного прихода и
через их тесную связь с историческим прошлым страны – на уровне нации.
Изучение места религии и веры в жизни
ло одной из центральных тем современных исследований по религиозной проблематике. Чаще всего оно осуществляется в контексте
относительно новой концепции «живой религии», которая объединяет в себе социально-культурную и религиозную историю. В рамках комплексного подхода удается исследовать такие разнообразные аспекты социальной и культурной истории,
отношения или процесс модернизации в его религиозном измерении.
Характерной особенностью современной англоязычной русистики является ее тесная связь с исследованиями по истории
Западной Европы, в том числе по истории религии и церкви. Это
выражается не только в теоретических заимствованиях, например
концепции «живого опыта», но и в постоянном сопоставлении
российских практик с общеевропейскими, что выводит изучение
православия из интеллектуальной изоляции, в которой оно находилось в советское время. Однако говорить о слепом заимствовании
все же неправомерно, поскольку русисты, демонстрируя высокую
степень информированности о том, что происходит в смежных
дисциплинах, стараются проложить свою дорогу в дебрях историографических дебатов.
работах американских историков-русистов отмечается, что
В
под влиянием Школы Анналов, лингвистического поворота и
новой культурной истории в исследованиях по религии Европы
Нового времени были поставлены под вопрос общие представления об эпохе Просвещения, согласно которым процесс секуляризации неизбежно приведет к «окончательной» победе науки над
религией (38, с. 111; 68, с. 330). Многочисленные признаки религи
простых людей ста-
как гендерные
икон и
-
26
озного возрождения в Европе XIX–ХХ вв. (например, культ Лурдской Богоматери или увлечение элиты мистицизмом в начале
ХХ в.) позволили говорить о том, что религия не только сохраняет
свою жизнеспособность, но и, претерпевая неизбежные трансформации, становится неотъемлемой частью современной эпохи (модерности) (68, с. 330–331).
Оспариваются и ставшие уже общепринятыми представления
о том, что постепенное внедрение «рационализма» в западной
ветви христианства проложило дорогу секуляризации. Изучение
религиозных практик в рамках социальной истории привело исследователей к заключению о том, что классовые различия в данном
случае не играют большой роли. Более того, было обнаружено
активное взаимовлияние религии элиты и простого народа, верующих и
тивопоставление «элитарной» или «официальной» религии «народной», а также показало неоднозначность самого понятия
«народный» в силу определенной его искусственности (68, с. 332–
333). К настоящему времени в западноевропейской историографии
укоренилось понятие «живой» религии, которое подразумевает
«человеческое» измерение религиозности и подчеркивает взаимо-
действие и диалог
Как пишет Н. Киценко, метод «живого религиозного опыта» позволяет посмотреть на религиозную практику «изнутри», из свойственных ей смысловых и ценностных ориентиров (1, с. 12–13).
вительный сборник «Православная Россия» (41), который явился
итогом двух конференций в Мичиганском университете. 11 статей,
написанных известными
только тема, но и стремление пересмотреть бытовавшие ранее
стереотипы и влиятельные концепции. В центре внимания – православие как таковое, которое характеризуется «активным, творческим использованием простыми людьми религиозных понятий в
своей повседневной жизни», что оспаривает прежние представления о том, что религия, основанная на ритуале,
на мысли, поверхностна или бесполезна» (41, с. 11). Главной мишенью авторов является так называемое «двустороннее», или
«дихотомическое», мышление, которое по сей день имеет большой
вес в исторических науках. В контексте изучения религиозных тем
оно приводит к выстраиванию исследования в рамках бинарных
оппозиций «религиозный/светский», «элитарный/народный», «не-
официальной церкви. Все это поставило под вопрос про-
в противовес прежним строгим разграничениям.
«Живому религиозному опыту» целиком посвящен предста-
в Америке русистами, объединяет не
обязательно «лише-
27
официальный/официальный» и др. Наиболее определенно концепция о значении двоичных систем в русской культуре была сформулирована в известной статье Ю. Лотмана и Б. Успенского, которая,
будучи опубликована на английском языке в 1985 г., оказала серьезное влияние на западных историков. В этом же ключе создал
свою теорию существования в
России «двух культур» – элитарной
и народной, которые начали сближаться только в XVII в., американец Эдвард Кинан. Критика в адрес его теории подробно рассмотрена в первой части настоящего сборника
1
.
Лора Энгельстейн наиболее основательно раскритиковала эту
дуалистическую конструкцию, показав на материале императорской России, что границы между элитарной и народной религией,
теологией и практикой оказываются гораздо менее резкими, чем
это было принято считать (19). Она отмечает, что православие императорского периода можно изучать в разных измерениях. На самом высшем уровне
православная церковь играла главную роль в
легитимации светской власти, что нашло свое воплощение в знаменитой триаде Николая I «православие, самодержавие, народность». На местном уровне в церковных приходах духовенство
обеспечивало повседневные насущные нужды паствы и в то же
время выполняло важнейшую официальную функцию – вело записи о рождениях, браках, смертях. Будучи
в то же время особым социумом, церковь как институт включала в себя как высокоумных
теологов, так и темных дьячков, едва-едва владеющих основами
Священного Писания. При этом сообщество верующих также было
весьма пестрым по составу. В него входили и аристократыкосмополиты, и неграмотные темные крестьяне, и рабочие. Таким
образом,
Л. Энгельстейн подчеркивает крайнее разнообразие и не-
определенность самого предмета изучения (19, с. 23).
В подтверждение своего тезиса о том, что невозможно разграничить высокое и низкое, старое и новое, традиционное и модерное, поскольку все это существовало бок о бок в православной
практике эпохи Нового времени, она приводит краткую историю
секты скопцов
. Этой теме была посвящена ее монография 1999 г.
(переведена издательством НЛО, см.: 5, 17). Секта получила из-
вестность в 1770-е годы, как раз тогда, когда начинает развиваться
1
Большакова О.В. Православие Московской Руси: Современные тенден-
ции в американской историографии // Церковь и религиозное сознание средневековой Европы. – М.: ИНИОН РАН, 2008. – С. 96–97.
28
еще одно новое явление в русской православной церкви – так называемое старчество, достаточно сложное и двойственное по своей
природе, сочетавшее в себе старую и новую традиции аскетизма.
Многочисленные примеры религиозных практик XVIII–XIX вв.
приводят американскую исследовательницу к выводу о том, что
православие обладало достаточной широтой и многоликостью.
С рассмотренной Л. Энгельстейн
прикасается статья Веры Шевцов, которая также пишет о «калейдоскопе» верований и практик, однако отвергает бытовавшую
ранее концепцию о «множестве православий», указывая, что «разнообразие не исключает единства» (49, с. 77). Она поставила своей
задачей рассмотреть проблему концептуализации феномена «церковь», который занимает первостепенное место в изучении православия, и
(49, с. 59). Этот термин начинает часто употребляться в епархиальной и богословской прессе в 1880-е годы, при этом чаще всего имеется в виду коллективный религиозный опыт. Церковность относится к церкви и православию, как народность относится к
государству и национальной идентичности, пишет В. Шевцов
с. 69).
религиозности давно сложилась традиция противопоставления
«народа» и «церкви», она указывает на еще более давнюю традицию этого противопоставления в русской исторической и этнографической литературе. «Народ» отделялся от церкви на концептуальном уровне, что со всей очевидностью обнаруживал русский
термин «бытовое православие
очень взвешенно подходить к источникам. При этом концепция
«живого опыта» не является панацеей, поскольку, по мнению
В. Шевцов, она может затушевывать «двустороннее мышление», но
не снимает эту проблему окончательно (49, с. 61). Л. Энгельстейн
также пишет о том, что для адекватного понимания истории русского православия и как
исследователи должны сознательно дистанцироваться от мнений,
которые высказывались современниками. Она подробно останавливается на мировоззрении славянофилов, в частности, на их идеях
о народной вере, «органической» по своему характеру, чуждой доктринерства и далекой от теологических теоретизирований элиты.
Славянофильская интерпретация «крестьянской» веры стала основополагающей для
выбрала для своего исследования термин «церковность»
Отмечая, что в исследованиях западноевропейской религии и
». Все это вынуждает исследователя
института, и как культурной системы
последующих поколений мыслителей, которые
проблематикой тесно со-
(49,
29
постоянно подчеркивали «раскол» между абстрактной верой космополитической элиты и предметной верой русской деревни. Между тем славянофилы в данном случае явно выступали в качестве
типичных для эпохи модерности «изобретателей традиции» – процесс этот процветал тогда в Европе и был воспринят русскими интеллектуалами (19, с. 24–25).
Современная тенденция к историзации общепринятых
минов и концепций нашла свое отражение в книге британской исследовательницы Стеллы Рок, где анализируется история понятия
«двоеверие», которое долгое время считалось одной из сущностных характеристик русского православия. В своем исследовании
она исходит из тезиса, что концепт «двоеверие» представляет
собой типичный «научный миф», который «в последние 100 лет
окрашивал
средневековой культуры в целом» (45, с. I).
Как указывается во введении, «выхватив наобум» из средневековой проповеди XI в., обличавшей «идолопоклонников», слово
«двоеверие», ученые XIX в. игнорировали другие его значения (45,
с. 2). Термин стал обозначать сохранение язычества в народных
верованиях и к ХХ в. значительно политизировался. В разных историографических контекстах он служил разным целям: в худшем
случае, пишет автор, он использовался как ключевой термин для
описания «невежества» народных масс или их «упорного сопротивления» введению христианства. Такой подход, с одной стороны,
предоставлял широкий простор для «ценностных суждений» западных историков, подчеркивавших уникальный характер русского
православия, с другой – оказался вполне
том для советской атеистической пропаганды. В лучшем случае,
продолжает С. Рок, термин «двоеверие» мог обозначать сложный
характер народных верований и процессов христианизации средневековой Руси. В последние двадцать лет и западные, и российские
специалисты ставят под сомнение применение этого концепта (45,
с. 1–2).
С. Рок провела серьезное исследование источников, с
робным лингвистическим анализом текстов XI–XVIII вв. (в основном проповедей), в которых упоминаются слова «двоеверие»,
«двоеверцы», «двоеверный» и пр. и клеймится «идолопоклонничество». Она показала, что уничижительный эпитет «двоеверцы»
подразумевал «слабость в вере», «двоедушие» и «лицемерие» и
применялся к сомневающимся, а не к «полуобращенным язычни-
наше понимание народного православия и русской
подходящим инструмен-
тер-
под-
30
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]