Хроники кинопроцесса. Выпуск 5 (фильмы 2011 года)

в подлинных интерьерах и с булгаковскими вещами (сейчас там му­зей). Возможность снимать в Киеве очень важна, ведь Город (так в книге — с прописной буквы) — один из главных героев, описанный с большой поэтичностью.

Герои Булгакова, при всем их обаянии, не были подвижниками, образцами личного мужества и героизма. В атмосфере романа, дей­ствительно транслирующего ощущение социальной катастрофы, читались прежде всего страх, слабость и растерянность живых су­ществ, иные из которых напоминали животных, которые первыми бегут с корабля. У Снежкина иначе; и Тальберг — мужественный во­енный, который вовсе не бросил Елену, а, вероятно, погиб, исполняя служебные обязанности, и петлюровский полковник Козырь-Леш­ко — натура цельная и героическая; а Най-Турс (чей образ также значительно расширен) произносит (и ему веришь) образцовые слова человека долга о верности своим погонам и своим солдатам. Идея подвижничества и служения, столь близкая русскому худож­нику, важная в системе координат советского искусства (вспомним, как важна была линия интеллигентного человека как подвижни­ка, и она сама собой смыкалась с человеком культуры) — она одна из самых внятных и получившихся. Вероятно, еще и потому, что в этом режиссер и актерский ансамбль были едины; все соскучились по масштабу, подвигу, уважению к идеям долга и чести, и само имя Булгакова немедленно запустило соответствующие творческие ме­ханизмы.

Какие-то структурные ниточки, удерживающее полотно, можно ухватить, но удивительно, насколько не остается после просмотра цельного впечатления.

был очень серьезен). И никто не спорит с тем, что она интересная драматическая актриса. Быть может, даже одна из лучших сегодня. Ей прекрасно удается надрыв, тяжесть больших переживаний и по­врежденного ими характера. Однако то ли это, что мы должны видеть в тех дворянках, которые «держали спину» до последнего? Почему­то вспоминается Марчелло Мастроянни, как-то говоривший, что он всегда стремится посмотреть на своего героя (кстати сказать, как и на себя — очень полезно) со стороны, в противном случае появляет­ся надрыв, которого он стремится избежать. Денев (его партнерша и страстная любовь) утверждала, что латинский любовник — только имидж, на самом деле он был противоположностью, и он был слож­ным, чутким, порядочным человеком, которому нелегко приходи­лось на сложных поворотах судьбы. Но зритель никогда не видел его душевных сложностей и переживаний впрямую (но всегда чувство­вал!); это стиль жизни и стиль актерской игры, когда, фигурально выражаясь, стремились всегда «держать спину». Разве не деликатно­стью продиктовано именно такое существование в профессии? Раз­ве не этим обусловлен тот кодекс поведения, который царил в таких вот приятных и чем-то очень родных домах, как дом Турбиных? И разве не требуется здесь совсем другая культура игры? Эти вопросы остаются без ответа, как и страдания дамы несколько недворянского свойства. Вспоминается другая героиня Раппопорт, эсерка и сподвиж­ница Савинкова в фильме Карена Шахназарова «Всадник по имени смерть» (2004); она самоотверженно собирала взрывные устройства, чтобы всех этих дворян, загубивших ее бедную жизнь, взрывать — было очень убедительно.

Хабенский и Пореченков играют и в спектакле МХТ; Снежкин, кста­ти, уверяет, что спектакль не видел, и актеры просто совпали с его представлениями об образе)? По крайней мере, это значит, что они действительно «герои нашего времени». Попробуем подумать об их талантах и художественных принципах.

они стоят на страже тех простых принципов. Они очень симпатичны. Но они не имеют отношения к белым офицерам, потому что у них нет такой генетической памяти, чтобы выудить это «из себя». Потому что нет соответствующей актерской школы, которая помогла бы им это взять из актерского «метаопыта», или хоть из книжки Булгакова. Им не хватает культурной традиции, которая прервалась. И потому это никакой не Мышлаевский. Кстати, Снежкин изначально пробовал Пореченкова на роль Шервинского, но заметил, что когда он запел,

ского «В движении» (2002). Интересным прочтением образа интел­лигентного современника были фильмы Дмитрия Месхиева с уча­стием Хабенского. Он, вообще-то говоря, прямой наследник героев 80-х — Олега Янковского в «Полетах во сне и наяву» (1982), и Андрея Миронова в «Фантазиях Фарятьева» (1979), и Леонида Филатова из «С вечера до полудня» (1981), и еще кого-то в этом ряду можно вспом­нить. Разумеется, наследник с поправкой на масштаб эпохи, каждая из которых отличается своей остротой видения. Но все, буквально все — система ценностей, характер внутренних конфликтов, все в героях Хабенского отсылает к прямым предшественникам — ин­теллигентному герою 80-х годов, который тогда заключал в себе все нюансы общей драмы того времени: противостояния официальной и гуманистической морали. Интересно, что тогда герой этот был ос­мыслен критикой, понят публикой, и как бы был частью культуры, воспитывал, утешал, служил, если угодно, примером. А сегодня, это не секрет, уровень критики и интерес к ней со стороны общества сникли, и серьезного разбора ролей не хватает и зрителям, и само­му актеру. Хабенский, являясь одним из наиболее востребованных и популярных, варится в современной кинематографической каше, как бы не понимая своего вектора в профессии, своей ниши. Точнее, он вынужден все это понимать в одиночку. Это трудно. А еще Эфрос го­ворил, как важно актеру быть частью хорошей компании единомыш­ленников, как важно сотворчество и единый вектор. Говорил также и об опасности замусорить собственный актерский аппарат, испортить тонко настроенную психофизику, и о том, как важно беречь собствен­ную актерскую индивидуальность. Вообще, это большая беда — оди­ночество актера. Хабенскому не повезло — сейчас не время едино­мышленников; и стоит хотя бы не добивать его сентенциями вроде «так идет военная форма». Достаточно того, что он, в отсутствие тех, кто действительно мог бы сыграть Алексея Турбина, тащит на себе этот груз, примеряя все возможные формы и все виды гражданского платья, и отдавая роли все, что у него есть, и отчаиваясь, вероятно, от того, что почти ни одно их этих платьев ему не в пору. Тем более, что его собственное платье — интеллигентного современника в дра-