Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Философия – культура – социум. Аспекты взаимодействия. Выпуск 2. Сборник научных материалов студентов и аспирантов
.pdf
51
к самым неожиданным открытиям, ибо он развивает общие основания глубже
и дальше, чем это способны сделать большинство людей. Но шагнуть за
пределы – это удел лишь гения. «В гениальности – всегда безмерность. (...)
Гениальность от “мира иного”», – писал Бердяев (Бердяев Н. А. Философия
свободы. Смысл творчества. М., 1989. С. 395).
Новые смысловые основы создаются индивидуальным творчеством,
они рождаются в глубинах человеческой субъективности. Но, чтобы
родилась новая культура, надо, чтобы эти смыслы были закреплены в
символических формах и были признаны другими людьми в качестве
образца, стали смысловыми доминантами. Этот процесс носит социальный
характер и, как правило, протекает болезненно и драматично. Смысл,
рожденный гением, испытывается в опыте других людей, иногда
«редактируется», чтобы его легче было принять в качестве символа веры,
научного принципа или нового художественного стиля. А поскольку
признание новых смысловых оснований происходит в острых столкновениях
с приверженцами старой традиции, то счастливая судьба нового смысла
вовсе не означает счастливой судьбы для его творца.
Явление культуры, которое раскрывает сущность человеческого бытия
как реализацию творчества и свободы, – музыка. Музыка – один из
древнейших видов искусства. Через мелодичные звуки люди передавали
свои чувства и эмоции. Например, народная музыка – неотъемлемая часть
фольклора и вместе с тем включается в исторический процесс формирования
и развития культовой и светской, профессиональной и массовой
музыкальной культуры. В ней отражена судьба этноса. Музыка – это мир
смыслов и символов. Мне хотелось бы показать важное значение музыки в
формировании культурного сознания общества на примере двух ярких
направлений прошлого столетия: джазе и роке.
Джаз – одно из наиболее примечательных культурных явлений
прошлого века. Истоки джаза связаны с блюзом. Он возник в конце XIX века
как слияние африканских ритмов и европейской гармонии, но истоки его
следует искать с момента ввоза рабов из Африки на территорию Нового
Света. Привезённые рабы не были выходцами из одного рода и обычно даже
не понимали друг друга. Необходимость консолидации привела к
объединению множества культур и, как следствие, к созданию единой
культуры (в том числе и музыкальной) афроамериканцев. Процессы
смешивания африканской музыкальной культуры и европейской (которая
тоже претерпела серьёзные изменения в Новом Свете) происходили начиная
с XVIII века и в XIX веке привели к возникновению «протоджаза», а затем и
джаза в общепринятом понимании. Сущность джаза заключается в том, что
настоящий джаз не является стандартизированной музыкой массового
производства. Колыбелью джаза был американский Юг и прежде всего
Новый Орлеан. Особенность стиля джаз – неповторимое индивидуальное
исполнение виртуоза-джазмена. Залог вечной молодости джаза – это
импровизация. После появления гениального исполнителя, который всю
52
свою жизнь прожил в ритме джаза и до сих пор остаётся легендой – Луи
Армстронга, искусство исполнения джаза увидело новые для себя
необычные горизонты: вокальное или инструментальное исполнение-соло
становится центром всего выступления, меняя полностью представления о
джазе. Джаз – это не только определённый вид музыкального исполнения, но
и неповторимая жизнерадостная эпоха.
Джаз – музыка свободной импровизации, которой свойственна
незафиксированность, несохраняемость, неповторимость, она существует
лишь в сознании творца и слушателя «здесь и сейчас». Все другие жанры
музыки, существующие до XX века, – это задуманны, написанны на нотах
замыслы композитора. Джаз дал музыкантам возможность свободы в
самовыражении, «подарил» им творческое начало.
Философия джаза заключается в его многогранности и полемичности.
Как культурный феномен, в большой степени он связан с коллективным
творчеством, с взаимодействием разных людей. С одной стороны,
музыканты являются хранителями ритма, с другой – разрушителями. Джаз –
это музыка диалога. Диалог происходит не только между музыкантами, для
которых важнейшим является умение услышать партнера, вовремя
среагировать, но и со слушателями, с целевой аудиторией, реагирующей на
предоставляемую музыку, информацию.
Джаз – это подлинное искусство, основанное на высоком
исполнительском уровне, овладении такой формой музицирования, как
импровизация, посредством которой музыкант демонстрирует свое
мышление, вобравшее в себя элементы лексики и философско-религиозные
концепции различных этнических регионов мира.
Новым прибежищем свободы, переняв эстафету от джаза, стала
рок-музыка. Рок родился в 1950-е в Великобритании. Для тинейджера 50-х
рок-н-ролл был переворотом буквально во всем: в манере одеваться,
говорить, ходить, танцевать, во взглядах на мир, на власти, на родителей. Но
самое главное – переворотом во взглядах человека на самого себя. До
рок-н-ролла молодые люди в возрасте от 12 до 20 лет представляли собой
либо детей-переростков, либо взрослых-недоростков. И те и другие
полностью следовали взглядам родителей. Они одевались, подражая
родителям, в общем и в целом их вкусы являлись миниатюрным отражением
вкусов родителей.
Рок-н-ролл все это смел. Он создал обособленное племя, со своими
ритуалами, своей униформой, своими тайнами, своим языком, своей
музыкой. Это была необычная – шумная, грубая, крикливая музыка, с
мощным зарядом энергии и маниакальным, пульсирующим битом. Ее
невозможно описать. Ее можно слушать, можно чувствовать. Именно
чувствовать, но ее нельзя разложить по полочкам и подвергнуть анализу.
Рок – это, с одной стороны, рупор молодёжи, музыкальное воплощение
раздирающих её противоречивых настроений, конфликта с общепринятыми
нормами. С другой стороны, рок – один из инструментов шоу-бизнеса,
53
направленный на коммерческую прибыль в индустрии развлечений. Эта
двойная природа и обусловливает противоречия развития жанра. По сути
дела, вся история рока состоит из схожих циклов, в начале каждого из
которых бунт, протест, рождение новых стилей и новых ценностей,
возникновение групп и исполнителей-основоположников стиля, а затем –
постепенный процесс «приручения», коммерциализации, порой –
упрощения, возникновения вторичных рок-групп.
Рок-музыка как культурный феномен породила так называемый
«рок-н-ролльный образ жизни», определённый стиль поведения и систему
жизненных ценностей, своего рода философию. То была революция. Она
изменила жизнь целого поколения, и, стало быть, без нее судьба следующих
поколений была бы иной. Она захлестнула весь мир. Она изменила ход
истории.
Тем не менее возникшие на основе различных течений рок-музыки
субкультуры порой имеют мало схожего. Рок-музыка обладает относительно
большой захватывающей энергией. Она может дать личности свободу от
устоявшихся общественных принципов и стереотипов, от окружающей
действительности.
Рок – это настоящее искусство. И как каждое серьезное искусство,
рок-музыка поднимает все вопросы человеческого бытия, пытается по-своему
их решить. Рок – это не просто музыкальное направление, это молодежная
культура, средство общения молодежи, зеркало общества. Он изначально
создавался как способ самовыражения молодежи, бунт и протест, отрицание и
пересмотр моральных и материальных ценностей мира. Рок-музыка выразила
общий протест молодёжи против бездуховной жизни в капиталистическом
обществе. В силу своей импровизационной природы она чрезвычайно
насыщенна, свежа, искренна, в отличие от многих произведений так
называемого серьезного искусства. Наконец, рок-музыка отражает ритм нашего
напряженного, беспокойного времени, ритм, который особенно остро ощущает
молодежь.
Н. Шустов,
студент III курса ВятГГУ
(науч. рук. – канд. филос. наук, доц. А. Ю. Долгих)
ОТНОШЕНИЕ РУССКОГО МЕНТАЛИТЕТА К ПОСТМОДЕРНИЗМУ
Постсоветская Россия представляет поистине гигантский интерес для
любого философского или социологического исследования. В первую
очередь из-за того, что это – настоящая микровселенная свившихся в клубок
культурно-социально-информационных противоречий, тенденций и
реакционных подвижек. Думаю, с этим тезисом никто не будет спорить.
Ведь единственное, что необходимо для осознания этого положения, – снять
54
на секунду маску потребителя, ставшую столь родной и милой, посмотреть
по сторонам и горестно, бессильно вздохнув, вновь погрузиться в пучину
повседневности и безразличия. Тотальные социальные противоречия,
деградация и разрушение практически всех советских культурообразующих
школ и традиций, на первый взгляд происходящие в культуре,
проникновение с Запада постмодернистских веяний (в первую очередь
идеологии потребления), вступающих в конфликт с русским
традиционализмом, который и сам-то по себе напоминает раненую птицу,
уже вряд ли способную к самостоятельному полету, – это настоящая
симфония хаоса. Пессимизм же, от нее сквозящий, наш современник
старательно маскирует под безразличие и даже цинизм, не желая более
попасть под влияние хоть какого-то «-изма».
Но единственным настоящим врагом развития нашего общества
является не сам хаос, а лишь тот самый запашок фатализма. Но как же он
напрасен! Ведь время перемен, пускай и затянувшееся, но помноженное на
совершенную исключительность русской ментальности, – это настоящий
колосс, который просто не хочет встать на ноги. А хаос – это безграничная
творческая сила, не оформившаяся еще в зрелую мысль. Это хорошо заметно
при попытке осмыслить взаимоотношения постмодерна и русского
менталитета, даже более частного случая – идеологии потребления и
русского потребителя, ведь мир вещей – одна из наиболее глубоких
символических вселенных, что только создал человек. Или что создало
человека?
Советская идеология крайне неодобрительно относилась к «вещизму».
Поэтому крах Советского Союза, общества товарно-символического
дефицита, был ознаменован феноменальным наплывом товаров и брэндов,
которому сопутствовали потребительские мифы и символы. Последовала же
и попытка внедрения в массовое сознание основ потребительской идеологии
Запада – с рекламных плакатов звучали призывы о необходимости «брать от
жизни все» при помощи очередного элитного шоколадного батончика «для
продвинутых и модных». Большинство исследователей данной темы
отмечают, что внедрение потребительства западной модели произошло
успешно, я же с ними не согласен.
По моему глубокому убеждению, экспансию этой идеологии можно
назвать успешной только в том случае, если обыватель начинает
воспринимать предмет не как символическую вселенную неограниченных
возможностей применения и изучения, а как прагматическую данность, чья
сфера применения ограничена мифом брэнда и рекламы, чье познание
упирается в инструкцию на упаковке. Однако было ли что-то подобное еще в
начале – середине двухтысячных? Нет: товары массового потребления
проникали в Россию, но наша ментальность придавала им самостоятельную
символическую глубину, оторванную от мифа производителя. Ну кто из
представителей еще столь молодого поколения девяностых не помнит такое
чарующее слово, как «Дэнди»? Клон Nintendo Entertainment System, крайне
привычной, распространенной и уже устаревшей на тот момент на Западе
55
игровой приставки с трогательной символикой, созданной российским
аниматором, лишь на постсоветском пространстве породил настоящую
субкультуру со своим сленгом и мифами. По-настоящему удивительно то,
что ни оригинального производителя, ни оригинального названия
большинство любителей по вечерам играть в «Марио» и «Танчики» не
знали.
Подобные примеры «оседания» предмета на менталитет и творения
собственных мифов можно обнаруживать в российской культуре
повсеместно. Мне могут возразить – подобное творчество было возможно
лишь из-за кризисной ситуации в экономике, которая выступила «тормозом»
экспансии и до поры создала лишь симуляцию потребления. Но я с этим не
спорю, ведь это никак не умаляет наличие той самой огромной творческой
силы русской ментальности. Ее можно сломать совсем уж оглушительными
ковровыми бомбардировками, рекламой и выработкой при помощи
масс-медиа чувства стыда и неполноценности по отношению к родной
культуре, начало чего мы наблюдаем сейчас, на пороге второго десятилетия
XXI века. Даже культурная и научная интеллигенция готова погрузиться в
это болото унылого непротивления и безразличия, даже она стыдится своего
менталитета, своего «мифоса». И, как я говорил раньше, лишь этот фатализм
представляет невероятную опасность для будущего, не только российского,
но и мирового.
Ведь кризис постмодернизма все чаще и чаще стучит в двери западной
цивилизации. Религиозный Абсолют погиб, как и предсказывал Ницше, а
культурный релятивизм, ограниченный «политкорректной» нормой, уже
исчерпал пространство для интерпретаций. Какой-то новый путь может
предложить лишь молодая цивилизация. Одной из подобных, пускай даже в
чаадаевском смысле, является и Россия с ее дикой, необузданной, но
неустанно подавляющейся стыдом интенцией к бесконечному расширению
культурного пространства, творению новых символов на основе совсем,
казалось бы, банальных вещей. Дай ей волю, выпусти на свободу – сколько
новых сюжетов, стилей и направлений это может принести! Ведь в
становлении находится и виртуальность, которая может стать идеальным
контейнером для этого бесчисленного количества идей…
В небольшой статье мне удалось описать лишь один из частных
примеров того, как русская ментальность, помноженная на идеи Запада,
может принести ощутимые плоды. Но за кадром остался еще бесчисленный
список применения этой гигантской творческой силы. И как же хочется
надеяться, пускай и на исконно русское «авось», что этот потенциал мы
однажды осознаем и сможем его применить.
А. Печеницын,
студент V курса ВятГГУ
(науч. рук. – д-р филос. наук, проф. В. Ф. Юлов)
56
ДИНАМИКА ВЗАИМООТНОШЕНИЙ НАУКИ И РЕЛИГИИ
От основ античной науки к генезису новоевропейского
естествознания. Наука и религия не исключают друг друга в том смысле,
как это полагали просветители, которые считали, что рост научного знания
автоматически вытесняет религиозную веру. Конечно, в истории пути науки
и религии пересекались, вспыхивали конфликты, когда последняя пыталась
присвоить монопольные права на объяснение мира и на роль высшего
арбитра в вопросах определения истины. В этой борьбе с теологией наука
обрела самостоятельность. В познании мира она действует своими
методами, обращаясь к естественным причинам явлений и неуклонно следуя
принципу научного мышления, согласно которому мир должен быть
объяснен из самого себя. Произошло размежевание областей религиозной
веры и научного познания. Религия сконцентрировалась на так называемых
пограничных вопросах – вопросах смысла бытия и цели человеческой
жизни, решение которых выходит за пределы компетенции эмпирической
науки в область философского умозрения. Вопросы, касающиеся того, как
устроен мир, она полностью предоставила науке. Спор между их областями
продолжается, но он был перенесен в новую плоскость. Вопрос о том,
Солнце вращается вокруг Земли или Земля вокруг Солнца, больше не
является предметом спора. Такие вопросы решает наука. Но является ли
объяснение мира, добытое на основе научных принципов мышления, полной
и единственно возможной, хотя и бесконечно развивающейся, истиной, либо
же оно лишь подводит к тем вопросам, на которые сама наука ответить уже
не может и на которые ответ дает религия как принципиально иной и более
глубокий способ постижения мира? Этот спор решается не только в теории,
но и прежде всего в исторически развивающейся практике овладения
человека миром.
XVI–XVII века для развития науки значимы не только появлением
эксперимента и его укреплением как господствующего метода исследований,
но и пересмотром оснований античной физики и математики,
переосмыслением самого понятия природы. Были пересмотрены следующие
принципы:
в античности природа мыслилась через ее противопоставление
искусственному, созданному руками человека. Поэтому греки строго
различали науку и механические искусства: наука физика рассматривала
сущность вещей, их свойства и то, как они существуют сами по себе;
механика же представляла собой не познание того, что есть в природе, а
изготовление того, чего в ней нет;
существовала граница между небесным и земным, надлунным и
подлунным мирами. Надлунный был воплощением вечного порядка и
неизменных движений, в подлунном царили непостоянство и изменчивость;
57
разделение двух областей знания – математики и физики.
Предметом математики служили идеальные конструкции. Она находила
применение прежде всего в астрономии, имевшей дело с наиболее
приближенным к идеальному небесным миром.
Начиная со второй половины XVI века жесткие разграничения
снимаются. Чем же это было вызвано? Если принять во внимание
религиозный контекст формирования новоевропейского естествознания,
встает другой вопрос: почему переосмысление понятий естественного и
искусственного не произошло значительно раньше? Ведь для христианского
сознания «естественного» не существует вообще, поскольку все есть
творение Бога. Различие состояло лишь в том, что одно было создано
бесконечным творцом (Богом), а другое – конечным (человеком), а эти
творцы несоизмеримы по возможностям. Новшество во взгляды привнес
Декарт. Он говорит, что прежде наука стремилась понять природу в ее
внутреннем устройстве, но это невозможно, да и не нужно. Достаточно,
чтобы вещи сконструированного нами мира вели себя так, как ведут себя
вещи в реальном мире. В этом состоит принцип эксперимента. То есть
искусственное должно быть тождественно естественному. А источник этого
высказывания кроется в христианском догмате о сотворении мира Богом.
Снятие противопоставления между небесным и земным мирами также
не обошлось без участия христианства. Здесь сыграл важную роль догмат о
Боговоплощении. Согласно этому догмату Иисус Христос – и сын Божий, и
сын человеческий. Так небо было как бы спущено на землю, и земля поднята
на небо. А это, в свою очередь, снимало границы между математикой и
физикой: раз земля, которая познается с помощью законов физики,
переносится на небо, движения которого подчиняются законам математики,
то эти области знания теперь начинают сотрудничать друг с другом.
На примере эпохи XVI–XVII веков можно было убедиться в том, какое
воздействие оказывает религиозное сознание на научное творчество, а также
в том, что такое воздействие имеет несоизмеримо большее значение для
развития науки, чем личная религиозность того или иного ученого.
Критика критерия рациональности в противопоставлении религии и
науки. Согласно П. Гайденко, неправомерно говорить об «абсолютной
рациональности» науки и «абсолютной иррациональности» религии. И
наука, и религия сочетают в себе элементы рационального характера, и
элементы, выходящие за его пределы.
Рассмотрим научное знание. В самом общем виде в нем можно выделить:
предметную область теории (наблюдаемые факты);
саму теорию, представляющую собой ряд взаимосвязанных
положений, между которыми не должно быть противоречия;
математический аппарат теории;
экспериментально-измерительную деятельность.
Все эти элементы научного знания тесно связаны между собой.
Во-первых, следствия, полученные из законов теории, должны объяснять
58
факты, составляющие предметную область данной теории. Во-вторых,
именно теория определяет, какие факты должны входить в ее предметную
область, а также инструментарий доказательства. Поэтому именно теории
принадлежит ключевая роль в науке. Но, несмотря на то что теория –
достаточно строгое образование со своей внутренней логикой развития, не
стоит считать, что и наука представляет собой закрытое пространство с
собственными строгими законами развития. Обнаруживается, что во всякой
научной теории есть не до конца рационализируемое содержание, то есть
такие допущения, которые в рамках теории не доказываются, а принимаются
в качестве само собой разумеющихся предпосылок. Сюда относятся идеалы
объяснения и доказательства, которые не выводятся из теории, а определяют
собой ее. Поэтому наука оказывается незамкнутым в себе процессом
развития знания, она имеет связь с культурой эпохи, с формами духовного
опыта: с философией (откуда черпается методология) и с религией
(вышеупомянутый пример о связи христианского догмата о творении мира
Богом и обоснования принципа эксперимента).
Теперь насчет «иррациональности» религии. Если не брать в расчет
множество религиозных общин и сект, в учении которых резко
противопоставляются вера и разум, то, например, в христианстве
религиозный опыт и рациональное мышление не противостоят друг другу
как противники. С первых веков появления данного верования разум
рассматривался как высшая из человеческих способностей. Более того,
именно в разуме христианские писатели видели образ Божий в человеке.
Здесь можно привести слова Августина Блаженного: «Образ Божий, по
которому сотворен человек, заключается в том, чем человек превосходит
неразумных животных. А это называется умом, или разумом, или
сознанием…». Также следует отметить, что есть религии с этически
рациональными требованиями к образу жизни. К ним относятся иудаизм,
христианство и ислам. В них человеческое поведение опосредуется знанием,
объясняющим сущность разумно-нравственного божественного
миропорядка и, соответственно, человеческих отношений. Религиозная этика
побуждает к установлению смысловых связей между явлениями, а это
существенно приближает ее к логике, на которой, как известно, базируется
много ветвей науки.
А из всего вышесказанного следует, что критерий рациональности,
применяемый при противопоставлении религии и науки, сам предстает как
необоснованный.
Современная картина взаимоотношений религии и науки. Прежде чем
дать описание современной картины отношений религии с наукой, стоит
отметить одну ее историческую предпосылку. Библейское повествование
гласит, что человек после грехопадения утратил ту первоначальную чистоту,
которая была источником как его силы, так и сочувственной близости ко всей
живой твари на земле, благодаря чему он мог возделывать и оберегать
природу, а не господствовать над ней как насильник. Это осознание
59
греховности было чрезвычайно острым, поэтому для каждого на первом плане
стояло спасение души, а не покорение природы. Нужны были серьезные
сдвиги в мировоззрении, чтобы угасить или ослабить это осознание, тем
самым сняв пропасть между человеком и Богом. Эти сдвиги произошли в
XV–XVI веках под влиянием неоплатонизма Возрождения и связанного с ним
герметизма. «Герметизм – эзотерическое магико-оккультное учение,
восходящее к полумифической фигуре египетского жреца и мага Гермеса
Трисмегиста. Герметизм располагал обширной астрологической,
алхимической и магической литературой, получившей широкое
распространение в эпоху Возрождения. Оккультные учения отличает от
христианства убежденность в божественной, нетварной сущности человека и
вера в то, что существуют магические средства очищения, возвращающие
человека к состоянию невинности, каким обладал Адам до грехопадения.
Очистившийся человек становится Вторым Богом и может самостоятельно
управлять силами природы».
В XX веке роль науки как инструмента познания неуклонно возрастала.
Объемы знаний о мире становятся огромными. Эти знания расширили
горизонты видения мира человеком, а также возможности человеческих
действий. Но при этом не произошло того, чего ожидали просветители
прошлого: развитие науки не привело к автоматическому вытеснению
религии, которое, по их мнению, должно было бы знаменовать торжество
истины над заблуждением. Все оказалось сложнее. Развитие науки было
сопряжено не только с завоеваниями, но и с потерями. Решение одних
проблем выдвигало другие, зачастую создавая драматические ситуации и
предъявляя спрос не только на научное знание, но и на моральную оценку
человеческих действий в области экономики, технологий, политики. В этой
ситуации религия продолжает играть видную роль в жизни общества как
критическая духовная инстанция по отношению к быстро и противоречиво
развивающейся материально-технической основе цивилизации. И вот здесь
дают о себе знать отголоски герметизма. «Новая наука в такой же мере
унаследовала от античной науки и христианства любовь к истине и
стремление с помощью разума постигнуть законы и структуру мироздания
как прекрасного творения Божия, в какой и выросшую из магико-оккультных
корней жажду овладеть природой, силой вырвав у нее ее тайны,
преобразовать, пересоздать ее, даже если это грозит уничтожением всего
живого на планете». Такие тенденции в современной науке требуют
осмысления, и особенно при серьезных открытиях в физике, химии, генетике.
Например, идея клонирования человека таит в себе характерное для магии
упоение своей властью над природой; человек здесь уже творит сам себя,
становится сам себе Богом. Появление все новых видов оружия тоже
оценивается неоднозначно: с одной стороны, применение и развитие новых
технологий, с другой – целью развития данной отрасли является уничтожение
живых людей. Взять ту же атомную энергетику: вроде хороший источник
энергии, призванный обеспечивать людей и предприятия бесперебойной
60
электроэнергией, но в случае неполадок растет риск экологической
катастрофы, которая будет иметь и экономические последствия, и
социальные, и так далее. В общем, человек везде в таких случаях налагает на
себя роль полноправного хозяина природы, который волен делать все, что
пожелает. Также возникает опасность каких-либо фантастических,
утопических, а то и просто мошеннических построений от имени науки,
которые рождаются от убеждения в ее всесилии и всезнании, от утраты
здравого смысла, что в итоге вредит и самой науке, и нравственному
сознанию человека.
Возможно, решением проблем, рождающихся как следствие этих
разрушительных тенденций, может служить союз науки с религией. Он
вполне естественен, так как предполагает трезвость в оценке возможностей
нашего разума. Эта трезвость характерна как для религиозных деятелей, не
отождествляющих человеческий разум с божественным, так и для серьезных
выдающихся ученых. Например, Ньютон оценивал свои научные
достижения, сказав, что он чувствует себя ребенком, играющим на берегу
моря и радующимся, если ему удается находить то гладкую гальку, то
красивую ракушку, тогда как перед ним лежит неизведанный великий океан
истины. Был сделан еще один важный шаг в укреплении сотрудничества
науки с религией – появление светского гуманизма. Это стремление к
освобождению творческих сил человека, не разрушающее завоеваний
религиозной морали, но с опорой на них. Это стремление к осознанию
общечеловеческого содержания нравственных ценностей. Светский,
безрелигиозный гуманизм сотрудничает с религиозной этикой в своем
противодействии аморализму, бесчеловечности, нравственному распаду.
А. Фукалов,
студент II курса ВятГГУ
(науч. рук. – канд. филос. наук, доц. Е. Ф. Владыкина)
К ВОПРОСУ О ПСИХОАНАЛИЗЕ XXI ВЕКА
Нужно ли спасать наше общество? Стоит ли вопрос о спасении? Или
мы выдумали эту проблему? И если «да», то от чего спасать? Психоанализ
говорит о спасении, религия и философия в её классическом виде тоже
указывают на эту проблему. И даже проблема спасения может быть
выведена общая. Человека нужно спасать от самого себя.
Ни внешний мир, ни какие-то события, ни прошлое, ни грядущее, ни
настоящее не являются такой серьезной угрозой для человека, как он сам.
Они лишь подсобный материал для негативных воздействий, а источник
страданий, как и источник счастья, – это человек сам по себе.
Хотя можно возразить, сославшись на Демокрита, что внешние
обстоятельства играют огромную роль и фактически от них всё зависит. Но
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]