Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Философия – культура – социум. Аспекты взаимодействия. Выпуск 2. Сборник научных материалов студентов и аспирантов
.pdf
41
Что касается понятия «культура», то Леонтьев употребляет его вместо
понятия «цивилизация», но к концу жизни он начинает их рассматривать на
отношениях «часть − целое». Наиболее полное понимание
цивилизационного подхода представлено концепцией Н. Я. Данилевского.
Следует обратиться к другому русскому философу для разъяснения сути
этих понятий. Итак, он оперирует понятием культурно-исторического типа,
которое у него является синонимом цивилизации.
Если Леонтьев разделял цивилизации по трем основам, то
Данилевский выделяет уже четыре качества. Это деятельность религиозная,
культурная, политическая и экономическая. Первые три параметра схожи
как у Леонтьева, так и у Данилевского, а вот четвертый, или экономический,
выделяет только последний. После выделения этой трехфункциональности,
Николай Яковлевич переходит сразу к Славянству как первому
четырехосновному культурно-историческому типу. Здесь мы видим некое
возвышение Славянства, способного благодаря экономике решить все
нависшие вопросы, в том числе и Восточный.
Но именно отношение к Славянскому вопросу разделяет мнения
Данилевского и Леонтьева. Николай Яковлевич как представитель
славянофильства приписывает особую роль славянам на мировой арене,
всячески возвышая этот культурно-исторический тип, он готовит ему важное
место. Славяне не будут ни ассимилированы, ни превратятся в
этнографический материал. Константин Николаевич не приписывает особой
значимости славянам, отрицая их самобытность. Он пишет, что у нас даже
нет своей религии, мы заимствовали византийское православие, а теперь
объявили его нашей истинной религией. Получается, что не все славяне −
православные, и не все православные − славяне. Таким образом, наша
религиозная сторона не может считаться аутохонной, мы либо заимствовали
религию, либо исказили ее до того, что она потеряла вид ортодоксальности.
Что касается вопроса государственности, то Н. Я. Данилевский
упоминает, что только русский народ, выделившись из славян, образовал
свое государство, а далее он уже начинает отождествлять славян с Россией.
В подтверждение этому он пишет, что русское государство образовалось,
объединив в себе славянские народы. Получается, что этим можно доказать
смысл русской цивилизации, но не Славянства в целом. Это, в свою очередь,
подтверждается словами Леонтьева, что только русские и поляки отличились
строгой государственной организованностью. О Славянстве вообще здесь
речи не ведется. Такие выводы снова ставят под сомнение нашу
государственность в качестве основы культурно-исторического типа. Здесь
налицо подмена славянской государственности русской
государственностью. Интересен факт, связанный с тем, что, когда все писали
о русской душе и самобытности, Леонтьев говорил о схожести черт русских,
татар, турок. Кроме того, у него же встречаются мысли о нашей
слабосемейственности, тогда о какой общинности может идти речь, если в
нас не развито родовое чувство?!
42
Можно сделать вывод о том, что если в нас нет религиозной,
государственной самобытности, то и о национальной культуре говорить
бесполезно.
Нельзя не отметить того факта, что славянство – это обычный
культурно-исторический тип, а Россия представляет собой то же самое, что и
Англия, Франция, Германия в Европе. Леонтьев как будто ждет, когда же его
спросят, а что такое Славизм… И тогда он удивит: ответа на этот вопрос нет,
и напрасно искать какие-либо его черты! Славизм можно воспринимать как
идею общей крови и сходных языков, как племенное этнографическое
отвлечение. По его мнению, на нас повлиял в огромной мере Византизм, он
сплотил нас, ему принадлежит великая роль в образовании нашей
государственности. Эти идеи, бесспорно, не совпадают с мнением
Данилевского. Раз нет идеи славизма, значит и нет идеи славянской
цивилизации.
Таким образом, славянская цивилизация отсылает нас к панславизму и
указывает лишь на умозрительность идей славянофильства. Панславизм
здесь носит характер чисто интеллектуальный, но на деле он сам себя не
оправдывает.
Следовательно, можно заключить, что К. Н. Леонтьева со
славянофильством могла сближать не та славянская идея, а мысль о русской
национальной самобытности и ее сохранении. Н. Я. Данилевский был
полностью во власти идеи славянства, потому его славянское государство в
основе имеет русское, данная его трактовка не выдерживает критики его
оппонента. Тем самым Данилевский выступает в этом вопросе апологетом
славянства, его противником является К. Н. Леонтьев.
И если обратиться к современности, то в прогнозах относительно
судеб славян ближе к истине оказался именно Леонтьев, который доказал
мифологичность и легендарность славянской цивилизации. Таким образом,
он сохранил трезвость в своих суждениях по поводу независимости,
этнической и культурной самобытности русского народа и славян в целом и
вместе с
Н. Я. Данилевским продолжил линию построения историй как совокупности
самобытных миров, культур и цивилизаций, которые стоят и процветают,
пока они реализуют свои роли и развивают свои идеалы и институты.
Примечания
1. Леонтьев К. Н. Записки отшельника. М.: Русская книга, 1992. 538 с.
2. Данилевский Н. Я. Россия и Европа: взгляд на культурные и политические
отношения Славянского мира к Германо-романскому. СПб.: Глаголъ, 1995. 513 с.
А. Железовский,
студент II курса ВятГГУ
(науч. рук. – канд. филос. наук, доц. А. Ю. Долгих)
43
О МОРАЛИ И НРАВСТВЕННОСТИ
В данной статье я хочу изложить свой взгляд на проблемы морали и
нравственности, которые очень долгое время доставляют людям проблемы,
мешают жить и развиваться, так как по определению являются чем-то
сковывающим, чем-то ограничивающим.
Как писал Фридрих Ницше, «человек имеет цель внутри себя; его
цель – это жизнь». Жизнь – это длительный процесс, на протяжении
которого человек развивается; впоследствии некоторые появившиеся в нем в
ходе развития признаки передаются его потомству по наследству. Для
осуществления этого человеком руководят его основные инстинкты –
инстинкт самосохранения и инстинкт продолжения рода. Что-то похожее
происходит и в научной деятельности: человек трудится, накапливает
определенные знания, возможно, с целью передать их следующим
поколениям. Это идея абсолютной ценности человеческой жизни, с которой
Ницше впоследствии свяжет свою концепцию Сверхчеловека. Но, как мы
видим даже на примере истории, не все так гладко. Люди с незапамятных
времен накладывали на себя ограничения, затем их изменяли, придумывали
им различные формы и названия (мораль, обычай, традиция, норма,
нравственность, закон). Мораль, в особенности христианская, является
основным замедлителем «роста» современного человека, так как
накладывает серьезные ограничения, которые порой даже абсурдны.
Христианство учит нас тому, что нужно сострадать, а сострадание в свою
очередь делает из одного несчастного человека двух несчастных людей, т. е.
вместо того чтобы жить и развиваться далее, мы должны постоянно думать о
ком-то другом, тратить свои силы на других, и это нас отвлекает нас от
более важных дел. Это как в отношении безнадежно больных, когда
здоровые люди тратят свои время, деньги и силы на поддержание того, что
больше не принесет пользы для Человека. Но, к сожалению, побочным
эффектом этого явилась нацистская концепция «жизни, недостойной
жизни».
Далее можно сделать вывод о том, что христианская мораль душит
наши инстинкты, т. е. фактически мешает жить и развиваться. Для этого
Ницше придумал своего рода концепцию «Падающего – толкни». Некоторые
утверждают, что он имел в виду критику христианства, которое считал
религией слабых, униженных и рабов. Религию, которая отрицает свободу
мышления и самостоятельность действий человека. Ницше утверждает, что
«человек свободен, а оковы смирения надевает на человека лицемерная каста
жрецов ради достижения собственной власти» [1]. Ницше предлагает
возрождение идеала сильной и свободной личности – идеала Античности и
Возрождения, предлагает отказаться от культа слабости и униженности,
покаяния, жертвы и самопожертвования. Я бы хотел это немного пояснить,
«Падающего – толкни» применимо в большей степени к отдельному лицу.
Здесь имеется в виду, что после человек должен встать, оправиться и с
44
новыми силами продолжать жить, – это «падение» как бы будит его
инстинкты.
Итак, когда определенная традиция «выходит из моды», те люди,
которым она необходима, например, для сохранения власти религиозной или
политической, начинают, как было сказано ранее, придумывать новую
форму. Так, например, появился закон. Как мы знаем, большинство законов
в европейских странах, без сомнения, включая и Россию, были построены на
христианской морали, которая в свою очередь базируется на древних
традициях. Что есть традиция? «По сути же традиция – это опыт прежних
поколений, по поводу мнимо полезного и вредного, но нравственность
относится не к этому опыту, а к древности, святости и непререкаемости
обычая. Но это идет вразрез со стремлением к обновлению опыта и
коррекции обычаев» [1]. В этом и заключается основной вред
нравственности.
В чем же разница между моралью и нравственностью? Это
необходимо пояснить, так как в русском языке эти понятия часто
употребляют как синонимичные. Нравственность – это не есть мораль, это
отношение к морали. Говоря о человеке, что он безнравственный, мы имеем
в виду то, что он совершил аморальный поступок, поступок, который идет
вразрез с нормами и традициями данного общества. Общество идет против
себя, как пишет Ницше. «Еще во времена, когда человечество пребывало
еще в девственном состоянии, слово “злой” было синонимом к словам
“индивидуальный”, “свободный”, “необычный”, “непредвиденный”» [1].
Видя безнравственного человека, общество испытывает страх; страх перемен
начинает подталкивать общество к избавлению от «ненадежных элементов»,
и в данных условиях этот человек – раковая опухоль, которую необходимо
уничтожить, но так чувствует себя и сам совершивший поступок, ведь
подобные поступки совершаются вопреки традициям.
Далее можно сказать, что неотъемлемой частью христианства является
понятие Бога, всесильного и всемогущего, Бога, который дал нам мораль,
некие скрижали с правилами жизни, и которого надо бояться, перед
которыми мы все равны. Но равенство, как известно, есть признак упадка.
Ницше в свою очередь пишет, что бога нет, и что люди, верящие в него, –
наглецы, ибо «большинство людей делает вывод, что жить было бы
невозможно, если бы не было бога, следовательно, какой-то бог или
какой-нибудь этический смысл существования должен быть. В
действительности дело сводится только к тому, что люди, привыкшие к этим
представлениям, не мыслят себе жизни без них. Вследствие этого, вероятно,
появились представления, что обязательно должно существовать то, без чего
люди существовать не могут. Однако, по нашему мнению, подобные
утверждения – наглость» [1]. Ведь это еще не факт, что наше существование
необходимо: мир миллиарды лет существовал и без нас.
Достоевский как-то написал: «…если Бога нет, то все дозволено». И
это так, но это печально. Возникает ужасная проблема, разобраться в
45
которой нам поможет великий французский экзистенциалист и марксист
Жан-Поль Сартр.
«Атеистические экзистенциалисты очень сильно обеспокоены
отсутствием бога, так как если его нет, исчезает всякая возможность найти
какие-либо ценности в умопостигаемом мире» [2]. Это значит, что мы не
имеем никаких ценностей или предписаний, которые оправдывали бы наши
поступки. Но что же делать? Сартр отвечает: «…человек находится в
организованной ситуации, которою живет, и своим выбором он заставляет
жить ею все человечество, и он не может не выбирать: он или останется
целомудренным, или женится, но не будет иметь детей, или женится и будет
иметь детей. В любом случае, что бы он ни делал, он несет полную
ответственность за решение этой проблемы» [2]. Сартр, если можно так
сказать, выработал универсальную модель для решения любой проблемы.
Суть этого решения в том, чтобы всегда перед совершением какого-либо
поступка нужно спрашивать себя: «А если бы все так поступали?». Да,
именно так, потому что за каждый поступок мы несем ответственность перед
всем миром.
Примечания
1. Утренняя заря: Мысли о моральных предрассудках / пер. с нем. В. Бакусева. М.:
Академический Проект, 2008. 334 с.
2. Сумерки богов / сост. и общ. ред. А. А. Яковлева: пер. М.: Политиздат, 1990. 398 с.
Е. Бармина,
магистрант кафедры философии и социологии ВятГГУ
(науч. рук. – д-р филос. наук, проф. В. Ф. Юлов)
СПЕЦИФИЧЕСКИЕ ОСОБЕННОСТИ ПОЗНАНИЯ ЖИВОТНЫХ
Животные познают окружающую их реальность при помощи
инстинктов, опытных ощущений и восприятий. Они живут в мире
чувственных образов. При изучении животных всё чаще обращаются не к их
физиологии, а к «внутреннему» миру. Ученые-этологи провели множество
исследований, показывающих, что животные могут считать, понимать
причинно-следственные связи, мыслить абстрактно, решать задачи и даже
обманывать. В последние несколько лет ведущие журналы опубликовали
сообщения о способности дельфинов и диких шимпанзе к самоанализу.
Способны ли животные к психической деятельности, подобной
психической деятельности человека, или они просто бессмысленные
автоматы? На протяжении последних ста лет этот вопрос постоянно занимал
умы психологов и этологов, и господствующее мнение «металось» от одной
крайности к другой. Существует много аспектов в поведении человека,
которые отличают его от животного. Создается впечатление, что по мере
того как увеличиваются наши знания о поведении животных, различия
46
между человеком и животными начинают сокращаться. Вместе с тем
некоторые способности, которыми обладают люди, обнаружить у животных
очень трудно. Одна из таких способностей – вербальный язык. В общении
животных можно обнаружить ряд особенностей, характерных для языкового
общения человека. Например, сигналы, используемые в языке человека,
весьма произвольны, так как по своим физическим особенностям они не
похожи на те характеристики окружающего мира, которые они обозначают.
Это абстрактное качество обнаружено также и в коммуникативном
поведении медоносных пчёл. Танец медоносной пчелы во многих
отношениях является знаковым. Скорость виляющего танца указывает на
расстояние источника пищи от улья, при этом точное соотношение между
скоростью исполнения танца и расстоянием определяется местными
«договоренностями». Речь не является необходимой составляющей языка
(язык здесь выступает как любая знаковая система), и способность издавать
звуки или отвечать на них не обязательно связана с ответом на вопрос:
«Способно ли животное овладеть языком?». Здесь сразу открылся путь для
исследования языка с помощью манипулирования зрительными символами.
Гарднеры начали работать с одной обезьяной шимпанзе по имени Уошо.
Они обучили ее языку амеслану, в котором слова представлены в виде
жестов пальцев и руки.
Немаловажным вопросом в изучении психики животных является
вопрос: есть ли у животных понятие о собственном «Я»? Формирование
такого понятия требует, чтобы у субъекта (в данном случае – у животного)
был комплекс образных представлений, который позволял бы ему смотреть
на себя как бы «со стороны», поставив себя в положение другой особи, т. е.
рассматривать себя как один из объектов внешнего мира. Один из подходов
к объективному анализу этого вида деятельности – исследование реакции
животных на отражения в зеркале, как на свое собственное, так и других
животных, а также объектов окружающего мира. Первые данные о том, как
шимпанзе относятся к своему отражению в зеркале, были получены в
наблюдениях Н. Н. Ладыгиной-Котс (1935). Увидев первый раз свое
отражение, ее воспитанник Иони открыл от удивления рот и стал
разглядывать его. Его поведение при этом ничем не отличалось от поведения
ребенка, также оказавшегося перед зеркалом впервые. Постепенно Иони (как
и ребенок) освоился со своим отражением, закрыл рот и продолжал
пристально себя рассматривать. Способность узнавать себя в зеркале
появляется у шимпанзе в том же возрасте, что и целенаправленное
употребление орудий. В возрасте 4,5–5 лет многие шимпанзе, гориллы и
орангутаны явно могут узнавать себя в зеркале, осознавать свое отличие от
окружающих и пользоваться зеркалом во многом так, как это делают люди.
Одновременно у них развивается и способность подражать ранее им
незнакомым произвольным действиям.
«Говорящие» обезьяны, впервые увидев себя в зеркале, радостно
сигнализировали, что узнали себя. Шимпанзе Уошо (как до этого и Вики)
47
хорошо узнавала себя на фотографиях, а других шимпанзе на фото
именовала «черными тварями». В экспериментах Гордона Гэллопа
нескольким шимпанзе под легким наркозом наносили небольшие пятнышки
краски на одну из бровей и на противоположное ухо. Очнувшись после этой
несложной процедуры, они прикасались к окрашенным участкам тела не
чаще, чем к остальным, т. е. не ощущали физических последствий этой
манипуляции. Однако, увидев себя в зеркале, шимпанзе начинали активно
ощупывать окрашенные места. Следовательно, они понимали, что видят в
зеркале себя, помнили как выглядели раньше, и осознавали, что в их облике
произошли изменения.
Эксперименты объективно свидетельствуют, что антропоиды могут
рассматривать себя как некий самостоятельный объект, т. е. у них имеются
элементы самоузнавания и они могут абстрагировать понятие собственного
«Я».
Для решения вопроса о наличии у животных элементов самосознания
необходимо выяснить, могут ли они оценивать, какими знаниями обладают
другие особи, и понимать, каковы могут быть их ближайшие намерения.
Поскольку достаточно наглядно продемонстрировано, что антропоиды
способны узнавать себя в зеркале, можно предположить, что они обладают
не только понятием собственного «Я», но могут также видеть себя как бы со
стороны. О том, что обезьяны, присутствуя при решении задач сородичем
или человеком, следят за действиями и могут мысленно «ставить» себя на их
место, писал еще в 20-х годах В. Келер. Ему удалось увидеть, что шимпанзе
не только наблюдают за действиями другой обезьяны, пытающейся
громоздить ящики или соединять палки, чтобы достать банан, но и сами,
находясь в стороне, пытаются имитировать нужные действия. При этом они
не повторяют движений другой обезьяны, не подражают ей, а
самостоятельно «изображают» весь процесс, подсказывая и предвосхищая
соответствующие операции.
Шимпанзе обладают не только способностью к самоузнаванию, но и
более сложной когнитивной функцией, позволяющей поставить себя на
место другого индивидуума, понять его потребности или учитывать
намерения. Иными словами, у животного имеется представление о
существовании мысленных процессов у других особей. Шимпанзе способны
мысленно оценить ту информацию, которой обладает (или не обладает)
партнер. Способность человекообразных обезьян «поставить себя на место
другого» сравнивали с возможностями приматов других видов, в частности
макак-резусов, не узнающих себя в зеркале.
Возникает вопрос: существуют ли подобные способности у других
млекопитающих, могут ли они подобно антропоидам, учитывать не только
внешние проявления поведения других особей, но и их скрытые намерения?
Способность узнавать свое отражение в зеркале, а также оценивать
мысленные состояния и намерения других особей и «ставить» себя на их
место формируется на «дочеловеческом» этапе эволюции. Эти способности
48
обнаружены только у человекообразных обезьян, тогда как другие приматы
ни одной из них не обладают. Узнавать себя шимпанзе начинают в том же
возрасте (около 4 лет), когда у них созревают другие высшие когнитивные
функции – целенаправленное применение орудий, формирование
довербальных понятий и др. Вопрос о возможности самоузнавания высшими
позвоночными других таксонов требует специального изучения.
Умение оценивать знания и понимать намерения других особей
отражает сложность организации психики человекообразных обезьян. Эту
способность американские исследователи, следуя психологической
терминологии, называют эмпатией. Она обнаруживается как в
экспериментах, так и в естественных условиях, когда животному
необходимо корректировать свое поведение не только в зависимости от
действий партнеров, но и учитывая их намерения и необязательно явные
тенденции в поведении. Структура сообществ приматов, особенно
человекообразных, весьма сложна и поддерживается благодаря
разнообразным индивидуализированным контактам, как агрессивным, так и
дружеским. Чем выше уровень развития когнитивных способностей вида,
тем сложнее уровень организации сообществ.
Приобретение «социальных знаний». Прямые наблюдения в природе
свидетельствуют о важном значении для общественных отношений в
группах шимпанзе и горилл способности оценивать знания сородичей и
понимать их намерения. В сфере приспособительной деятельности от
животного требуется хорошее понимание причинно-следственных связей,
мобилизация всех самых сложных познавательных способностей для
достижения успеха и поддержания своего социального положения.
Низкоранговая особь может достичь желаемой цели с помощью хитроумных
обходных маневров, даже при явном неодобрении «старшего по рангу». Для
этого необходимо уметь планировать свои действия и манипулировать
поведением сородичей, а эти качества как раз и относятся к сфере разумного
поведения. Соотношение сил в группе шимпанзе постоянно меняется, и
каждая особь должна всегда быть настороже, уметь оценивать особенности
ситуации и мгновенно менять в соответствии с ними свое поведение, иначе
может последовать суровое возмездие.
Преднамеренное обучение детенышей – одна из важных сторон жизни
антропоидов (и других высокоорганизованных животных, в том числе
дельфинов). У человекообразной обезьяны есть понимание того, что у
детеныша отсутствуют определенные, нужные ему знания, и она
предпринимает специальные действия, чтобы эти знания передать.
Преднамеренное обучение детенышей, сходное с таковым у
человекообразных обезьян, было описано и у дельфинов. Обычно самка
дельфина-афалины обучает детенышей издавать «персональный свист».
В настоящее время разработаны экспериментальные методы
объективного изучения способности животных к самоузнаванию как
наиболее элементарному (базовому) проявлению сознания. Выяснилось, что
49
человекообразные обезьяны (как и слоны, и дельфины) обладают
самосознанием по крайней мере на телесном уровне – они узнают себя в
зеркале. Спектр эмоций, проявляемых ими, очень богат, они могут
чувствовать гнев, любовь, ревность. Наконец, наблюдения этологов
изменили отношение научного сообщества к языкам животных, которые ещё
недавно считались лишь средствами стимуляции партнёров, запускающих у
тех автоматическую реакцию. Этологи показали, что даже у довольно
примитивных животных сигналы часто являются знаками, то есть
информируют сородичей о типе пищи, о виде опасности (например, у
мартышек появление орла и леопарда обозначают разные крики, а их
совместное использование сообщает об экстремальной опасности и
необходимости всей группе убежать подальше). Одно из последних
исследований, выполненное британскими биологами из университета
Сент-Эндрюс, показало даже, что у дельфинов есть подобие постоянных
имён друг для друга…
50
Е. Бармина,
магистрант кафедры философии и социологии ВятГГУ
(науч. рук. – д-р филос. наук, проф. В. Ф. Юлов)
МУЗЫКА – МИР РОЖДЕНИЯ СВОБОДЫ
Культура – это возможность реализации творчества и свободы в
деятельности человека, отсюда – многообразие культур и форм культурного
развития. Со временем сложившаяся культура обретает самостоятельную
жизнь, она закрепляется в символических формах, которые достаются
каждому поколению в готовом виде и выступают как общезначимые
образцы. Формируется новая, надындивидуальная логика культуры, не
зависящая от прихоти отдельного человека и определяющая мысли и чувства
большой группы людей. Поэтому можно сказать, что и культура творит
человека. Однако это будет верно постольку, поскольку культура сама есть
продукт человеческого творчества: именно человек через культуру
открывает и изменяет мир и самого себя. Человек есть творец, и лишь в силу
этого – творение культуры.
Здесь есть не только научная, но и этическая проблема: что
самоценно – человек или культура? Иногда говорят о самоценности
культуры, но это справедливо лишь тогда, когда вне культуры человек не
может осуществить себя в качестве человека, реализовать свой духовный
потенциал. Но в конечном счете ценность культуры напрямую зависит от
самоценности человека.
Через культуру человек может приобщиться к творческим
достижениям множества гениев, они становятся основой для нового
творчества. Но это приобщение осуществляется лишь тогда, когда человек
начинает не просто созерцать культурные символы, а оживлять культурные
смыслы в собственной душе и собственном творчестве. Культура и ее
смыслы живут не сами по себе, а лишь через творческую активность
вдохновленного ими человека. Если же человек отворачивается от
культурных смыслов, то они умирают, и от культуры остается
символическое тело, из которого ушла душа.
Безусловно, в обыденной жизни трудно заметить зависимость культуры
от человека, скорее налицо обратная зависимость. Культура является
основанием человеческого творчества, но она же и удерживает его в своих
смысловых рамках, в плену своих символических образцов. Но в переломные
моменты, в эпохи великих культурных переворотов вдруг обнаруживается,
что старые смыслы уже перестают удовлетворять человека, что они стесняют
развившийся человеческий дух. И тогда человеческий дух вырывается из
плена старых смыслов для того, чтобы построить новое основание для
творчества. Такой переход к новым смысловым основаниям есть дело гения;
талант же решает лишь те проблемы, которые не требуют выхода за пределы
имеющегося культурного фундамента. Талантливый человек часто приходит
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]