Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Судебные речи французских юристов
.pdf
забыть, что утром 24-го при оставлении позиции Коди тати
я вместе с ранеными был совершенно покинут генера лом де
Риньи».
Обвинение слишком серьезное! И я глубоко сожалею, что
господин Дювивье не присутствовал на судебном следствии,
дабы уразуметь, насколько заблуждался он, или с целью подчиниться выслушанным здесь показаниям, если он действо вал
сознательно.
Прежде всего заметим, основываясь на всех прочих свидетельствах, что для двух батальонов, находившихся под командой господина Дювивье, не было отдельной походной
больницы; целая бригада располагала только одним лазаре том,
вследствие чего заботы исключительно о раненых гос подина
Дювивье послужили бы в ущерб всем остальным. По чему же
никто из командиров и офицеров не жалуется на это мнимое
оставление раненых на произвол судьбы? Напротив, все отдают такую полную справедливость заботам генерала о перевозке раненых, что в данном случае меня затруд няет лишь выбор
лестных о нем отзывов.
Выслушаем сначала показание лица, близко стоявшего
к делу и специально заинтересованного в нем, а именно старшего бригадного хирурга господина Бонафона.
«...Заведуя во время похода в Константину походным лазаретом всего авангарда, я не мог не обратить внимания на
те заботливость и участие, с которыми генерал де Риньи относился к больным и раненым... Все раненые от различных частей войск, помещенные в лазарет за время нашего пре бывания
на плато Кудиат-Ати, были своевременно эвакуиро ваны, за исключением трех или четырех человек, перевозка которых, по
причине весьма тяжких ран, оказалась невозмож ной. Так как
общее их количество было весьма значительно, а между тем
мне доставили только четыре корзины с подуш ками для лошадей и двое носилок, то я должен был посове товаться с генералом де Риньи насчет увеличения столь ни чтожных средств
81
для переноски слабых и больных. Генерал немедленно предоставил в мое распоряжение значительное количество егерей
3-го африканского полка, а затем приказал своему адъютанту, капитану Пуллю, потребовать от коман диров частей, входивших в состав его бригады, необходимое количество солдат
для переноски остальных раненых на одея лах. Благодаря всем
этим средствам походный лазарет без задержки, немедленно
двинулся в путь».
То же самое говорит полковник Корреар:
«Действительно, еще до оставления нами позиции на высотах Кудиат-Ати я получил от генерала де Риньи предпи сание
выслать немедленно в распоряжение старшего врача бригады
людей и лошадей для перевозки раненых. С этой целью я отправил двадцать человек с их лошадьми».
Полковник Корбин дает, в свою очередь, аналогичное показание:
«В пять часов утра господин генерал де Риньи потребо вал
меня к себе и сказал: «господин маршал по случаю неу дачи
штурма города предписал начать отступление, и ваш полк должен немедленно очистить занимаемую им позицию; сейчас же
распорядитесь снятием постов, имея в виду, что все подготовительные работы требуют соблюдения возможной тишины;
отправьте пятьдесят человек под командой офицера в распоряжение старшего врача для переноски раненых; по переходе
через Руммэль прикажите оставить на том берегу один батальон для прикрытия эвакуации этих несчастных». Исполнив в
точности приказания генерала, я вместе с полком двинулся в
поход; господин де Рансэ, адъютант господина маршала, находился при начале отступления близ меня».
Не обходит молчанием факта и господин Шангарнье:
«Спустя приблизительно часа два после неудачи обеих направленных одновременно на город атак адъютант гене рала
де Риньи передал приказание моим батальонам прикрыть отступление первой бригады, которая должна была пе рейти Рум-
82
мэль для соединения с другими войсками, после чего начнется общее отступление. Сделав необходимые рас поряжения, я
отправился к генералу, который в присутст вии полковников
Корреара и Корбина и майора де Рансэ, собирался тоже садиться на лошадь. На вопрос, не будет ли других, более подробных инструкций, командир бригады дал отрицательный
ответ; а когда я продолжал настаивать, же лая узнать, какая
именно часть пойдет непосредственно впе реди моего батальона, и тем определить время выступления в поход, генерал
ответил, что передо мной должен выступить батальон африканских стрелков под начальством Дювивье. По возвращении
к своей части я увидел, как в сумерках сле ва от меня продефилировал 17-й легкий полк с кавалерией. Между тем время шло,
а африканский батальон и не думал начинать движения; тогда
я послал поручика де ла Шаррьера, исполнившего должность
полкового адъютанта, заметить полковнику Дювивье, что бла-
годаря ему стрелковая бри гада рискует разделиться на две части; что, наконец, имея назначение прикрывать отступление, я
не тронусь с места, пока он не двинется в путь. Через 15 или
20 минут адъютант вернулся с известием, что господин Дювивье занят сбором своего батальона, поручил ему благодарить
меня и сообщить о его выступлении. Действительно, в самом
непродолжитель ном времени африканский батальон прошел
мимо нас; выждав, пока он удалился от моего батальона на известное рас стояние, я начал движение, со всеми соответствующими делу военными предосторожностями».
Каким же образом полковник Дювивье рискует утверждать, что о нем забыли в приказаниях, отданных командирам
разных и, кстати заметить, вовсе не многочисленных частей
бригады?
Не лишним будет напомнить еще одно обстоятельство,
категорически опровергающее жалобы господина Дювивье:
капитан Пулль, адъютант генерала, объяснил мне, что при каз
о выступлении он лично передал Дювивье одновременно со
83
всеми другими командирами частей. Мало того, свидете лем
передачи был господин Пессон, который в письменном показании заявляет:
«Приблизительно через полчаса после ночного штурма,
когда я возился с перевязкой моей левой ноги, имевшей довольно сильную контузию, полковник Дювивье, занятый тем
же делом, получил через офицера штаба генерала де Риньи
(фамилия его мне неизвестна) приказание готовиться к соединению с маршалом; тотчас сев на лошадь, я, по его поруче нию,
начал собирать батальон; потребовалось немало време ни, тем
более, что у меня ежеминутно отзывали людей для пе реноски
раненых. Я отчетливо видел прошедший в стороне 17-й легкий
полк. Наконец, в половине пятого или около пя ти часов утра,
мы тронулись в путь и дошли до берегов Руммэля в сопровождении 2-го легкого батальона под командой господина Шангарнье. Полковник Дювивье приказал роте Гувиана перейти
реку первой и расположиться на противо положном берегу; за
нею совершил переправу весь батальон. Мне известно, что из
раненых оставлен был только один сер жант, молодой Байлон,
который, получив несколько смертель ных ран, во избежание
бесполезных мучений, сам просил но сильщиков оставить его
на произвол судьбы».
Впрочем, факты гораздо красноречивее и положительнее
всяких слов. Так, господин Дювивье утверждает, что приказ
об отступлении он получил только через офицера, посланно го
майором Шангарнье, а из показания самого господина Шангарнье мы узнаем, что его адъютант застал полковника Дювивье занятым сбором своего батальона. Ясно, что он был предупрежден ранее.
То же обстоятельство удостоверено еще и господином Марешалем, командиром батальона в 17-м легком полку.
«Около пяти часов утра, – говорит он, – 24 ноября я получил от своего полкового командира сведения о предстоя щем
отступлении и приказ двинуться в поход с первым, мне вверен-
84
ным, батальоном. Отдавая распоряжения, в свою оче редь, для
исполнения приказа, я вместе со своими офицера ми проходил
мимо африканского батальона, находившегося под командой
Пессона, и прекрасно видел, как он готовился выступать, ибо,
подобно остальным командирам частей бри гады, вовремя получил сведение о предстоящем передвиже нии. В распоряжение походного лазарета мною отправлен был поручик Тробати
с 50 рядовыми».
Поручик эскадрона африканских егерей господин Верной
еще раз свидетельствует о том же самом. Дювивье подтверждает эти показания, говоря об ослаблении своего батальо на
частью предшествовавшими потерями, частью назначени ем
большего числа людей для переноски раненых.
Выходит, что раненые отнюдь не были брошены! Наконец, господин Шангарнье произнес перед вами слова, которые,
со вершенно резюмируя положение, имеют высшую цену, чем
любая моя диссертация. На вопрос, известно ли ему, чтобы
кто-нибудь жаловался, будто его покинули на Кудиат-Ати,
последовал ответ: «Командуя тыловыми частями арьергарда,
я выступил после всех и никогда не считал себя покинутым».
На каком же основании мог бы на это жаловаться господин
Дювивье, отряд которого ушел гораздо раньше батальона господина Шангарнье?
По поводу же слов «кавалерия и генерал ушли вперед» нельзя не вспомнить, что де Риньи, как раз наоборот, оста вался
на правом берегу, то есть в стороне неприятельской кавалерии,
занимавшей прилежащую местность, – на самом опасном, по
общему отзыву, пункте, где даже прикрытие его подвергалось
немалой опасности.
Вам известно, в заключение, что генерал оставил берега
Руммэля только после переправы через него последнего солдата.
Что сказал бы теперь полковник Дювивье?!
85
Я считаю излишним, милостивые государи, спрашивать о
вашем мнении по этому поводу, так как, не говоря уже, что выслушанные нами храбрые, достойные офицеры не могут быть
все клятвопреступниками, – самые факты до очевидно сти
убеждают, насколько рапорт господина Дювивье пере полнен
во всем, что касается генерала, явными несообразно стями и
ошибками...
Отныне установлено разве, что полковник Дювивье значительно опоздал исполнить данный ему приказ? Где же причина? Неужели действительно, как выразился капитан Пулль, в
тех «затруднениях, с которыми обыкновенно полковник Дювивье собирал свой батальон?» Не результат ли это иных препятствий?... Я не умею ответить на подобную тему. Во всяком
случае, знаю, что вину такого запоздания не следо вало обращать на генерала де Риньи!
Мне остается лишь отметить черту, в силу которой донос полковника Дювивье становится еще прискорбнее. Как
из вестно, он написан в Боне 2 декабря, в то время, когда генерал де Риньи официально поражен был приказом от 29 ноября! Разве одно это обстоятельство не требовало у воинского
долга если не совершенного воздержания порицателей, то, по
крайней мере, строжайшей добросовестности в изложении
фактов?
Генерал, вы понимаете, имел на сердце, чтобы нынешнее
опровержение было всесторонним, и я думаю, что ему здесь
нечего желать более.
Второй пункт
«Коварные инсинуации и преступные советы!» Таков
единственный упрек, направленный в исходном при казе маршала, в первом, так сказать, издании его мыслей, пред лицом
самих событий.
И что же! Обвинители не могли привлечь ни одного свидетеля! И это не по небрежности, а потому, что нет его!... В
86
сообщениях, преемственно излагаемых маршалом, вы не
най дете имени, ни одной ссылки на лицо, которое могло бы
за явить, будто кто-нибудь слышал из уст генерала злобную
ин синуацию, позорный совет или хотя бы нечто похожее.
Одна ко, если бы среди первого движения гнева у де Риньи не
вырвалось энергического восклицания человека, преследуемого невинно, если бы не потребовал он и не достиг отмены этого
распоряжения, – Франция и Европа увидели бы странное и тяжелое зрелище, где по произволу клеймят в приказе выс шего
офицера исключительно ради воображаемого явления, такого,
в удостоверение которого обвинитель не нашел в целой армии
ни единого свидетеля! Возможно ли не изумляться пред таким
фактом?
Но есть кое-что побольше! Мы располагаем данными,
прямо обратными!
Маршал Клозель был, что в самом деле и очень странно,
эксплуатируем своими приближенными, если верил, что весь
лагерь оглашается похвалами его мудрости, обнаруженной за
время экспедиции в Константину, и что дифирамбы, ему официально расточаемые господином Мелькионом д’Арком, находили широкий отголосок под палатками. Каждый нес обязанности мужественно и беззаветно, но это не мешало иным
делать кое-какие замечания, с большей или меньшей ловкостью и свободой. Тем не менее генерал в своем присут ствии
никогда не допускал подобной критики – тому свиде тель господин Дашер, командир эскадрона в 3-м полку аф риканских
егерей.
«От генерала де Риньи не только не приходилось мне слышать какие-либо оскорбительные для господина Клозеля слова, – удостоверяет он, – но я, напротив, хорошо помню, как
однажды, во время движения экспедиционного отряда на Константину, один из офицеров в присутствии многих других стал
порицать военные распоряжения маршала и как гене рал, здесь
случайно находившийся, остановил говорившего немедленно,
87
заметив, что действий главнокомандующего не вправе обсуждать никто, и тем прекратил всякий дальней ший разговор на
означенную тему. Что же касается выраже ний самого генерала, которые могли бы иметь вредное влия ние на дух солдат, то
ничего подобного я не слыхал никог да».
Изложенное показание, вы знаете, подтверждается всеми
офицерами бригады генерала, с которыми он жил в одной палатке и разделял тягости похода.
Один только полковник Дювивье, автор рапорта от 2 декабря, приписывает де Риньи слова, которые можно было бы
приурочить к опровергаемому мною тезису обвинения.
В первый же день, когда начали отступать, генерал высказался будто бы так:
«Этому должен быть конец; дела идут чересчур скверно,
и не Клозелю нас выпутать из беды. Завтра я приму общее
командование; нам необходимо отступать большим каре». Я
промолчал, хотя и немало удивился суждению господина де
Риньи, так как отряд двигался в полном порядке, неприятель
был удерживаем на почтительном расстоянии, а к мар шалу все
питали доверие».
Генерал утверждает, что ничего подобного он не говорил;
а, судя по тому, как выяснился на суде вопрос об оставле нии
в то же утро раненых на произвол судьбы, едва ли мож но отнестись с почетом и к этому заявлению господина Дювивье.
Прибавлю, как ни мало достойны вероятия фразы, приписываемые де Риньи, их нельзя допустить уже потому, что между
полковником и генералом отнюдь не усматрива лось такой близости отношений, которая не исключала бы полной откровенности, и что ей не было места, особенно пос ле известного вам
ночного штурма, предназначенного гене ралом к исполнению
господином Шангарнье, а порученного маршалом Дювивье...
Одно лишь можно допустить, что, будучи назначен командовать арьергардом и рассказывая о войсках, которые входи ли
в его состав, генерал мог выразиться: «Я приму начальст во над
88
этими войсками». Но если даже это было сказано, нельзя не сознаться, что оно было весьма оригинально поня то и слишком
неточно передано господином Дювивье.
Следовательно, мы вправе отметить, что на этом пункте
обвинение грустно пребывает в крайней и безысходной нуж де
в доказательствах.
Третий пункт
Он себе нашел место в обвинительном акте и формулирован так: «Оскорбление начальника злословием».
Я полагаю, милостивые государи, что если бы даже генерал и позволил себе несколько свободных слов, какую-ни будь
резкость в оценке действий командира отряда (чего, ко нечно,
я не утверждаю положительно), то оправданием мог ли бы послужить благородные чувства, его одушевлявшие. Вам памятно,
каких несчастий он был очевидцем, и понятно, какие ужасы
ему хотелось предотвратить или по меньшей мере, ослабить.
Не за себя, а во имя солдат ратовал он, ког да с жаром настаивал, требуя остановки или замедления по хода, которые дали
бы возможность не разбрасывать предан ные французскому
знамени жертвы по дороге.
И пусть не преувеличивают понятия о строгости военной дисциплины: действительно, за приказанием начальника
сле дует совершенно пассивное и безответное повиновение,
но раз ве это лишает подчиненного возможности иметь свои
мнения о том или ином движении, мероприятии или маневре
началь ника и высказывать их с некоторой откровенностью?
Мне трудно этому поверить.
Была некогда фаланга, наивыше превознесенная среди
всех, когда-либо знаменовавших удивительными подвигами
стезю оружия; корпус, одно появление которого на поле брани вело, казалось, к победе; умел он умирать, но не умел сдаваться!... Каждому понятно, что я говорю об император ской
89
гвардии, долгое время страшилище целой Европы, и о несравненной гордости Франции! Никогда и ни один народ не располагал более геройскими войсками, нигде не поража ли они
такими деяниями; и тем не менее сколько раз подни мался в
их среде громкий ропот на лишения и усталость, ко торыми
обременял своих ветеранов гениальный человек, их призывая
к битвам!... Недовольные получили особую клич ку, тривиальность которой им не помешала облагородить ее: прозвали их
ворчунами гвардии! Да, они ворчали, но лишь только слова
героя электризовали их благородные сердца, а присутствие
неприятеля возбуждало любовь к славе, едва орел, распустив
крылья, увлекал их на врага, как всякий ро пот смолкал, неудовольствие утихало, все, что выстрадано, забывалось... Самые
недовольные оказывались первыми храбрецами, и никому
даже в голову не приходило обвинять этих самоотверженных
ворчунов в неповиновении или оби де!...
Наконец, считать преступлением всякий домашний разговор, лагерные толки и откровенные беседы товарищей – не значит ли пропагандировать в армии систему доносов? Раз ве не
прав был сам представитель обвинительной власти, ко гда он
так прекрасно объяснял нам, что как нарушение дис циплины
закон карает только личное оскорбление начальни ка? Я, впрочем, лишь намечаю эти общие вопросы. Вам предстоит решить.
Но каков бы ни был ваш приговор, на моей обязанности
лежит анализ фактов.
Итак, оскорблял ли генерал своего начальника какимилибо непочтительными речами? Я принимаю вопрос, не мудрствуя лукаво, в подлинных выражениях обвинительного акта.
На эту грозную тему давали показания все свидетели,
причем многие заявили о доходивших к ним слухах по пово ду
оскорбительных для маршала слов генерала; но когда суд пожелал добраться до источника этих «говорят», не наш лось ни
единого офицера, который бы что-нибудь слышал от самого
генерала.
90
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]