Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Судебные речи французских юристов
.pdf
Еще свидетель, Бувар, плотник, показал: «2 октября она
мне жаловалась на сильные боли в желудке и плакалась, что
они ее погубят».
Если прокурор считает женщину с такими припадками
здоровой, то он слишком мало требует от того, что называется
здоровьем. Во всяком случае, изложенное что-нибудь да значит. Пусть она притворяется умирающей, пусть рассказывает,
что упала с лестницы, как полагаете вы и чего не отрицаю я, –
пусть все будет это неправда, а тем не менее она страдала и
уже довольно времени. Боли желудка ее мучили со 2 уже октября; 9 ноября они достигли такой силы, что обеспокоили ее
сестру; 12-го, заметьте хорошенько, госпожа Майль, которой
она говорила: «Я хочу разыграть комедию», – думала про себя,
что ей это будет нетрудно, потому что состояние ее здоровья
оказывалось весьма подходящим.
Итак, она была больна. Даже те, кто говорят о притворстве, знают, что состояние ее здоровья требовало многого. Затем она идет к врачам, которые находят ее больной, более или
менее тяжело, а все-таки больной. Посему – вместо уверений,
будто медики ничего не смыслят, что несправедливо, и будто
их легко обмануть, когда угодно, что невозможно, – необходимо признать, что если больной иногда и вводит доктора в
заблуждение, то, разумеется, не безусловно. Все мы настолько
сведущи в медицине, чтобы уразуметь, что пульс, температура кожи, вид языка, цвет лица и выражение глаз – признаки
здоровья или болезни, отнюдь не двусмысленные. С другой
стороны, я не могу допустить, чтобы пять или шесть известных докторов, которых сейчас назову, не ощупывали пульса, не смотрели языка, не исследовали больной, взглянув, по
крайней мере, ей в глаза, и чтобы вообще никаким способом
не проверили ее состояния. Она преувеличивала – согласен;
притворялась – верю еще больше, но она была больна!
13 октября 1863 г., то есть гораздо раньше, чем шутовская
игра началась, врач Дезормо прописал морфий, а женщина, го-
151
ворят, была здорова! Странное лечение, если бы он не заметил
чего-нибудь! Вы скажете, что его совет не был исполнен, – это
меня не касается; возразите, далее, что все это предпринималось с целью получить от страховых обществ пенсию; какое
же мне до этого дело? Вам ответят, что, хотя нет рецепта из
аптеки, мнением доктора руководились все-таки. Его рецептом я доказываю, что Юлия Пов хворала, потому что вижу
следующую его заметку: «Каждый вечер принимать по одному
грамму териака; утром и вечером в верхнюю часть брюшной
полости делать втирания из такой мази: чистого глицерина
10 граммов, солянокислого морфия 50 сентиграммов и настоя
шпанских мух 1 грамм». Профессор Дезормо слишком занят,
чтобы помнить, какие именно лекарства прописал; но вот что
по предъявлении ему рецепта мы услышали на суде: «У больной, которой дан этот совет, я нашел хроническое малокровие;
содержание рецепта не указывает, впрочем, на близкую опасность». Я совершенно понимаю: лекарства прописаны не человеку в агонии или умирающему, но они свидетельствуют о
болезни.
Перехожу к консультации доктора Нелатона; это, конечно, большой авторитет. Заслуживая доверия не менее прочих,
он – наша слава, и мы питаем к нему справедливое уважение
за его сердце и ум, достойные друг друга. Он посоветовал уже
не припарки – средство невинное и предлагаемое разве людям
здоровым, но желающим немножко полечиться, а нарывной
пластырь. У госпожи Пов мы сейчас видели только обеднение
крови; уж не для того ли, чтобы лишить возможности есть,
кладут ей такой пластырь? Поразительный способ укреплять
силы! Между тем вот рецепт господина Нелатона: «Прикладывайте под ложечкой нарывной пластырь в 10 сантиметров шириной». Когда ему показали этот рецепт и спросили, в каком
положении он видел больную, доктор Нелатон, также не ручаясь за подробности, ответил господину председателю: «Этот
рецепт не обусловливается тяжким страданием, но указывает
152
на расстройство желудка и внутренностей». Следовательно, 21
октября Юлия Пов была нездорова, и если пока не тяжело, то
болезнь могла развиться: пытаясь скрывать, завтра страдают
больше, нежели вчера, и кончают смертью.
Доктор Вельпо оказался расточительнее своего товарища Нелатона; он предписал нарывное средство употреблять
каждый месяц, и это, заметьте, человеку, вполне здоровому!
Помета рецепта драгоценна – 24 октября 1863 г.: «Употребляйте, во-первых, на желудок широкий нарывной пластырь
(широкий!) и, во-вторых, два раза в день натирайтесь мазью
йодистого калия». На вопрос о положении больной доктор
Велпо заявил: «Рецепт обязывает меня думать, что женщина,
у меня советовавшаяся, была в нервном возбуждении и коечем хворала в полости кишок и желудка». Это «кое-что» могло ее убить. Это «кое-что» е е у б ил о, если вы не докажете
противного.
Еще врач, доктор медицины Занет, правда, не столь именитый, как предыдущие, но, в свою очередь, известный, предписал только рвотный винный камень. Здесь он объяснил, что
речь шла о расстройстве желудка и что Пов не казалась ему
очень больной.
Рассмотрев мнения стольких выдающихся людей, я не
могу забыть посещений медика Годино, человека опытного и
почтенного, – этого нет надобности повторять, который, пожалуй, мог быть обманут насчет падения с лестницы, но не
ошибался в остальном. Думаете ли вы, что озабоченный результатами притворного падения, он не видел ничего далее?
Это сейчас объяснится: рвота открылась за много времени до
притворства, и он помогал больной; именно Годино, которому
жаловались на ушиб, наблюдал признаки прободения желудка
и поставил соответственный диагноз. Другое заключение казалось неуместным, ибо если Пов говорила правду, то ушиб
сам по себе мог обусловить прободение. По этому вопросу я
получил из разных мест целую серию врачебных письменных
153
консультаций; везде говорится, что доктор Годино совершенно
прав.
Но я не хочу знать пресловутого падения, хочу рассуждать, отправляясь от вашей гипотезы и на вашей почве. Рассчитываю сделать хорошую операцию из всего, что относится
к страховым договорам и к бесчестным ухищрениям, на которых основывались вы. Ничему этому я не верю, но допускаю
умышленно, твердо памятуя, что ничем не рискую.
Юлия Пов хворала независимо от ушиба на лестнице, –
доктор Годино был в этом убежден. Знаете ли, сколько он прописал рецептов? Семь. Сколько раз навестил ее? Четырнадцать.
Хотите ли припомнить, когда именно рецепты прописаны, а
визиты сделаны? Это полезно. Период рецептов начинается 13
июля и оканчивается 10 ноября 1863 г. А разве последнее число
не согласуется с тем, что рассказала нам госпожа Гушон? Как
и она, найдя в состоянии больной нечто опасное, доктор посоветовал не выходить из дома, обещал бывать у нее и действительно приходил.
Рассмотрим рецепты. Вычеркнув большую часть их, а
именно все, предписывающие лишь образ жизни и лишенные важного значения, я из остальных могу извлечь не малую
пользу. Между ними есть два, на которые призываю внимание
ваше. 11 июля 1863 г. – разумеется, не по поводу ушиба – Годино советует ей приготовить питье с некоторым количеством
дигиталина. Читаю: «Окиси висмута 10 сентиграммов; настоя
волчьего корня ½ сентиграмма; наперсточной травы ½ сентиграмма».
Беру рецепт от 13 августа, опять задолго до комедии, которая началась лишь 10 ноября; данный совет, очевидно, не относится к падению. Он важен как доказательство, что в глазах
медика Юлия Пов была действительно чем-то больна: «24 часа
продержите свежий лист наперстянки в графине холодной
воды; принимая каждый раз по чашке, выпейте раствор в продолжение следующего дня; в области сердца, утром и вечером,
154
употребляя каждый раз по 20 граммов, втирайте спиртовую
настойку той же травы».
Как видите, речь идет не об ушибе, а о страдании иного
рода. Наконец, вот распоряжение от 10 ноября, еще более важное; больной ставят десять пиявок. Кто поверит, чтобы врач
предписал такое средство, не изучив положения больной и не
убедившись по состоянию легких и языка, что есть раздражение и что его нельзя устранить иначе. Мы все лечились у докторов, и почти всех нас кусали пиявки; всякий поэтому знает,
какие меры употребляются раньше, чем обратиться к этому
способу лечения. Возвращаюсь к моменту 10 ноября. Известно, что 9-го числа Гушон была поражена болезненным видом
сестры. 12-го госпожа Майль говорила: «Она хочет разыграть
комедию, и ей это будет легко; по-моему, состояние ее здоровья весьма неудовлетворительно». Да разрешат мне прочитать
заключение Годино на предварительном следствии, и вы увидите, что эта женщина хворала в течение продолжительного
времени, что ее тошнило задолго до 17 ноября – дня смерти.
По словам медика, он ей сказал 10-го числа: «Вы очень страдаете, не приходите ко мне».
Я читаю дальше буквально: «Страдания Пов, на мой взгляд,
были так тяжелы, что, дав совет, я пригласил ее вернуться домой и лечь в постель немедленно, а затем обещал, что в следующий понедельник буду у нее на квартире, по улице Бонапарта, в доме № 24. Действительно, с понедельника 2 ноября я стал
регулярно навещать ее. Но в течение той же недели обнаружилось острое воспаление кишок, сопровождаемое рвотой».
Ясно ли? Разумеется, не дигиталин, данный 16 ноября, вечером, был причиной рвоты, открывшейся за десять дней раньше. Врач видел извержения, а положение больной казалось ему
в такой мере серьезным, что обусловило прямой совет: «Лежите дома, я сам буду навещать вас». Он приходит, наблюдает
острые боли желудка, видит рвоту, повторяющуюся в течение
целой недели, предписывает пиявки, а с целью облегчить тя-
155
жесть припадков советует клейкие промывания. Заметьте, все
это происходит за четыре или за пять дней до смерти.
Когда во имя предвзятой мысли настаивают, что если этот
человек и не был заинтересован, но отравил неизбежно он, все
идет прекрасно, и обвинение движется вперед с величайшей
легкостью. Но как только вдумаемся в обстоятельства дела,
что увидим?
Доктор Годино прибавляет: «За четыре или пять дней до
смерти припадки рвоты стали еще сильнее; отказавшись подчиниться моему совету возобновить пиявки в полости желудка
или поставить нарывной пластырь, она 17 ноября скончалась.
Отвечая на ваш вопрос, говорю, что, начиная со 2-го числа,
я навестил ее около двенадцати раз; состояние ее здоровья
мне представлялось опасным уже 31 октября – день, когда я
рекомендовал ей лечь в постель. Посещая затем и рассматривая Пов как серьезно больную, я, однако, надеялся предотвратить смерть». Итак! Слышите ли? Обвинение не может дальше
утверждать, что у покойной не было другой болезни, кроме
упадка сил, обусловленного недостатком питания; вполне очевидно, что она стала хворать отнюдь не с 16 ноября. Уже 31
октября она страдала тяжело, – ее врач прямо свидетельствует
об этом. 16-го, к вечеру, и 17-го ее тошнило не в первый раз;
она мучилась рвотой 2 ноября и далее, вплоть до 10-го. С этими припадками боролись, применяя пиявки; а три или четыре
дня спустя, то есть 14-го или 15-го, значит, за двое суток до
смерти и раньше инкриминируемых визитов Поммерэ, доктор
указывал еще средства, но больная отвергла их.
Теперь не мешает обобщить заключение Годино. У него
спрашивают: «Хворала ли Пов серьезно?» Ответ: «Да, болезнь
была тяжела, но я рассчитывал побороть ее». Следовательно,
еще до начала комедии опасность уже была налицо. Не замечаете ли, что с этого момента перед нашими глазами раскрываются немаловажные затруднения?! И если защита находит в
подобной распре такую точку опоры, то не могу ли я сказать
156
прокурору, что ему не выбраться отсюда благополучно ни чрез
всю массу переписки, ни при помощи страховых договоров!
Она тяжко хворает. Тот, кто лечит ее, говорит, что у нее
воспаление кишок. Рвота продолжается 2, 10, 14 ноября, а 17го она умирает от ее последствий.
Что же из этого? Как бы она ни была больна, прокурор
вынужден предполагать, что ее здоровье было превосходно, и
вот путь, которым рассуждает он.
Вечером 16-го госпожа Пов обедает с аппетитом и ради
цели, всякому понятной, даже прихорашивается... Подсудимый не заставляет ожидать себя... Он приходит уже с ядом,
потому что, не забывайте, именно 16-го, вечером, она была
отравлена. Для обвинения этот факт необходим, безусловно!
Что станется с опытом над собакой, если покойную отравили
не за 22 часа до смерти!? Дабы признаки, найденные у собаки,
совпали с теми, которые наблюдались при кончине Пов, решительно неизбежно, чтобы преступление учинилось 16 ноября
– не ранее и не позже! Итак, Поммерэ пришел 16-го вечером,
и с улыбкой на устах поднес этой женщине яд. Кто это видел?
Кто сказал? Говорила ли кому-нибудь она сама? Я у вас требую
ответа, ибо за мной право поставить такие вопросы. Когда утверждают, что ей дали яд, то, по-видимому нелишне доказать.
Это был, говорят, по всей вероятности, дигиталин. Но убедил
ли нас прокурор хотя бы в том, что умершая питала к Поммерэ безусловное, слепое доверие? Имеем ли мы основание
полагать, что она приняла бы из его рук все, чем бы ему ни
вздумалось угостить ее? Здесь мне обвинитель не страшен, и
я не вижу никакой для него возможности удостоверить это.
Ведь свидетели единогласно показали: когда Пов мечтала о
проектах Поммерэ, о выгодах страхования и когда ее предупреждали: «Берегитесь!» – она отвечала: «Нет, я совсем не боюсь и ничего не приму от него». Факт удостоверен ее дочерью
Фелицатой. Госпожи Риддер, Майль, Гушон, в свою очередь, и
не раз, намекали ей об опасности. Стало быть, Юлия Пов была
157
отлично предупреждена и в достаточной мере разумела страховые договоры, дабы понять, что если Поммерэ выгодно от
нее избавиться, то ей не худо поостеречься.
Но, может быть, вам угодно иметь прямое доказательство,
что она далеко не так беззаветно верила Поммерэ, как полагает
обвинительная власть? Прекрасно! Не найдем ли такой улики
в сношениях покойной с господином Лире. Прокурор разыскал его в самом конце заседания, и я очень рад, ибо свидетель
годен и для меня. Господин Лире – редактор «Биржевой газеты» и незнаком с подсудимым. Юлия Пов обратилась к нему по
своему личному усмотрению. Зачем? Разумеется, потому, что
сомневалась в Поммерэ. Вы, конечно, сделаете обвиняемому
эту уступку и со мной признаете, что если бы умершая верила
ему абсолютно, то не искала бы свиданий с человеком посторонним. Тем не менее она пошла к Лире, и вот заключительные
слова этого господина: «Сударыня! По-моему, вам нечего опасаться страховых договоров, но у других может быть только
один расчет: желать вашей смерти!»
Стало быть, вот женщина, всячески осведомленная; она
не верит Поммерэ и, однако, примет все, что он ей даст!
Но, прежде всего, как вы докажете, принес ли он что-нибудь? Найден ли какой-нибудь пузырек? Где дознанные следы
яда?
Наконец, – пусть будет по-вашему! Она выпила отраву,
данную Поммерэ, и находится в ужасном положении. Не станет же она, по крайней мере, молчать!
Умоляю вас, господа присяжные, вдумайтесь, примите
к сведению мой способ защиты; не впечатлением, более или
менее жгучим, я стараюсь воспользоваться, а рассуждаю пред
здравомыслящими людьми, которые меня поймут! Я показал
вам Пов больной, тяжко страдающей и всего за несколько дней
до смерти; теперь вы убедились, что она не верила Поммерэ.
Хотя прокурор ничем не доказал этого, я верю, что Поммерэ
принес яд, что Пов его выпила и мучается... Она не вытерпит,
158
без сомнения, пожалуется... Видела ли она кого-нибудь? Да,
всех своих знакомых! Намекнула ли кому? Безусловно, нет.
Скрывала ли посещения Поммерэ? Нет! Наоборот, с двумя
лицами беседовала об этом, а в такую минуту что могло быть
проще, как сказать: «Он мне дал что-то». Ни слова. Ее навещали: Фелицата, Гюильманд, Делетр, девушка Боп, один из ее учеников, прежняя прислуга, вдова Пьетерс; она видела Годино
и... не обмолвилась. Не оказала: «Я особенно страдаю сегодня.
Ваш собрат, доктор Поммерэ, – или, если не хотела называть
его, один из моих знакомых, врач, – был у меня и, сказав, что
желает помочь, дал мне какое-то лекарство, а с тех пор мне
хуже». Нет, она не говорит ничего! И вы думаете, что обвинение может объяснить это? Подобное молчание не доказывает
ли, что Поммерэ ни при чем?!
До самой кончины Пов находилась в здравой памяти. Последний по очереди доктор, ее навестивший, Бланшет, рассказал, что, кроме предсмертной тоски, ею испытанной как результат страданий, больная не теряла душевного равновесия
и сохраняла полное сознание. Но и Бланшету, как и Годино,
не сказала она: «Меня напоили чем-то». Сообщая Гюильманд:
«Приходил де ла Поммерэ, он думает, что у меня холера», – не
прибавила: «Он мне дал какое-то средство против нее».
Понимаете ли вы это молчание?
А между тем не в делах ли подобного рода, безусловно,
надлежит, чтобы все было ясно, как свет солнца? Мыслимо ли
поверить, чтобы, перенося такие испытания в течение суток,
мучаясь день и ночь, женщина ни разу не обмолвилась о причине? Запомните же внимательно еще следующее: по словам
обвинения, она ждала любимого человека; волнуясь надеждой,
она беззаветно отдалась его попечениям. И вот именно в такую минуту ей наносят страшный удар, она поражена внезапно, как громом! Ей нет возможности сомневаться в причине
страдания. Неизвестными мне путями этот человек заставил
ее принять дигиталин, а так как это средство горькое, то она
159
должна была проглотить его быстро. Рвота наступает вскоре,
и эта женщина не скажет ничего! А если обмолвится, то разве
жалуясь на расстройство желудка; соседка Делетр заявила нам
только об этом. Она, дескать, обедала, эта несчастная страдалица, и поела кушаний, которые могли испортить ей пищеварение... Плохая-де была пища для человека с ее здоровьем...
Той же Делегр говорила она: «У меня желудок был не в порядке уже раньше; я испытывала жестокие боли». Другому лицу
было сказано: «Де ла Поммерэ навестил меня», – но не было
прибавлено: «Он принес кое-что».
Не забудьте этого, здесь малейшие подробности важны; и
если между стольких опасностей я колеблюсь идти быстро, то,
как вы ясно разумеете, потому, что мы теперь находимся в самом центре тяжести дела. Решительно необходимо, чтобы подсудимый принес яд 16-го числа; с другой стороны, покойная
жила до 17-го и сохраняла рассудок. Если бы, приняв наркотическое вещество, она утратила память, если бы яд произвел
такие опустошения, что ни словом, ни движением она была бы
не в силах выразить ни одной мысли, я понял бы ее молчание.
Но нет! Она говорила, как и я, ее слышали, как меня слушают
в эту минуту. При условии ее свидания только с одним лицом,
которому она довериться не хотела, могли бы сказать, что подсудимый не смеет на это ссылаться! Но ее окружают знакомые,
подруги, дочь, несколько врачей, и она не говорит ничего, ни
слова! Значит подсудимый не виновен. Не убеждает ли вас целая система фактов, что иная гипотеза невозможна.
Еще раз повторяю, что, ограничиваясь собственными уверениями, прокурор не представил ни одного доказательства, а
мои доводы опираются на логических, неопровержимых данных; говорю, что, если бы Поммерэ принес яд, это видели бы,
об этом знали бы и что, приняв его под влиянием обмана, Пов
не стала бы молчать. Все попытки обвинения опровергнуть
этот непобедимый довод защиты бесцельны. Вот почему оно
не решается даже начинать их.
160
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]