Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Судебные речи французских юристов
.pdf
Прокурор, кажется, думает, что, разыскивая дальнейшие
указания по этому предмету, мы обегали весь Париж, но повсюду встретили отказ. Увы, сведения обвинения здесь неверны. Доктор, отказавший в совете и проговорившийся об этом,
совершил бы деяние недостойное, как и адвокат, если бы, не
желая принять защиты и считая ее грязной, отклонил бы ее,
а затем стал бы этим чваниться! В словах обвинителя можно
видеть лишь предположение, а я хочу рассказать правду.
Господин Геберт назвал мне одного ученого – человека
видного; оказалось, что он выдает дочь замуж и не имеет времени. Другой – единственный, кого я видел еще, – ответил, что
письмо у него в руках, что он занят лишь в данную минуту.
Судя по тому, что он сам мне сказал в беседе, позвольте вас
уверить, господин прокурор: будь заседание в другой момент,
господин Геберт не пришел бы сюда одиноким.
Впрочем, какое нам дело до всего этого? Разве прения уйдут вперед этим путем?
Сделав необходимое отступление, дабы прикрыть господина Геберта, и доказав, что сапные лошади Альфора не могут
ему вредить ни в каком направлении, я продолжаю свою работу.
Значит, эксперты были обязаны доказать, что госпожа
Пов скончалась от яда. Мы знаем, что состояние ее трупа не
дало им ничего; исследования через экстракт органов, взятых
из трупа, годятся нашим обвинителям еще менее. Где же доказательства?
Если собака хворала – это могло быть следствием трупного яда. У меня под рукой целые тома опытов, сделанных в
госпиталях и убеждающих, какими опасностями угрожает отравление гнилостное. Не станем говорить больше!
Перейдем к опыту, единственно годному, по мнению самих экспертов. Речь идет уже не о трупной выжимке, а о том,
что могло быть взято на полу и что лежит перед вами на столе
вещественных доказательств.
171
Что же это за пол? Куски ветхого паркета, принесенные
из очень старого дома. Помещение, где он находился, служило рабочей комнатой умершей. Раньше там была фотография,
жил фотограф-любитель; небезызвестно, что такие любители,
по самой природе своей гораздо предприимчивее обыкновенного ремесленника. Фотографы имеют дело с разными химическими веществами; дилетант способен проливать их больше, чем другой. Его разыскивали и, если бы нашли, спросили
бы, какие опыты производил он, но место его жительства не
обнаружено.
Госпожа Пов занималась живописью, растирала краски, а
они, как известно, заключают многие составные части. Краски
могли падать на пол. Затем, как сказано, в той же комнате ранее помещалась фотография. Ничего толком мы не знаем. Как
стар паркет? Сорок ли, пятьдесят лет ему? Что на него бросали? Чем натирали, чистили? Воском ли или новыми составами,
которые, под предлогом украшения комнат, делают их нередко
еще более грязными? Понимаете ли вы что-нибудь? Чем руководствоваться мне?!...
Взгляните же, как рассуждают в этом деле – уголовном
процессе, столь важном, что если бы участь подсудимого висела на одном лишь волоске, то и тогда его нельзя было бы
подрезать, не имея достаточного основания. История паркета, очевидно, неизвестна; ни один свидетель не говорит, кто
жил в квартире, ни о том, что в ней делалось. Все гипотезы
позволительны, все удобоприемлемы. Это право защиты; она
не останавливается никогда, а ее воображение может идти
всюду, пока у вас нет бесспорных данных, готовых остановить его.
Но человеку говорят: «Вот паркет, за который вы обязаны
дать ответ, и сообразно с тем, окажется ли в нем яд или нет, вы
будете признаны отравителем или оправданы».
Признаю, что, слыша подобные вещи, я невольно содрогаюсь.
172
Господа эксперты действовали как честные люди, в этом
нет сомнения. Но могут ли они навязывать то, о чем сами понятия не имеют? Вправе ли они утверждать, что, кроме Пов,
сюда не ронял яда никто или что здесь не может быть других
ингредиентов, вредных для здоровья? Ведь они решительно
ничего не знают!
Вот они пришли на квартиру, где 15 днями раньше умерла
женщина, скоблят пол пред кроватью, исследуют поскребыши
и объясняют: «Пов умерла отравленной и, вероятно, дигиталином».
Поймем же, господа, что это ни на чем не основано! И я
счастлив, потому что, как видно, даже наука приводит иногда к результатам весьма плачевным. Отвергнем же все, кроме
данных бесспорных. Обратите, например, внимание на паркет этого судебного зала. Допустим, что дом перестраивается и кто-нибудь покупает старый пол с целью употребить
его в какой-нибудь скверной конуре одного из парижских
чердаков. На этом паркете – все яды мира, тысячи подсудимых прошли чрез эту скамью, всевозможные вещества могли падать на землю. Нет ничего невероятного – мое предположение так же хорошо, как и другие, – что настанет день, и
этот паркет будет подвергнут тому же исследованию, как пол
спальни умершей. Предположите еще, что квартира Пов была
обитаема каким-нибудь химиком или даже лучше аптекарским учеником – она ведь находится в местности, переполненной учебными заведениями. Ему предстоит нанять помещение, и чем выше, тем лучше; он работает, производит опыты
над веществами, полученными от профессора или приятеля,
роняет несколько капель на пол... Пол скребут... Смерть?...
Вот она!
Возможно ли это? Разве правосудие способно удовлетворяться такими соображениями? Мыслимо ли двигаться среди
подобных сомнений? В уголовных делах не все ли должно быть
очевидно?
173
Вы должны установить, что вещество, оказавшееся на
паркете, исходит от Юлии Пов и не имеет другого источника,
кроме нее. Но вы скажете: это вероятно! Какое мне дело до
вероятностей!? Все они, вместе взятые, не в состоянии образовать единого доказательства по настоящему делу. Его у вас
нет! Мы видим лишь паркет, заключающий все, что вам угодно, и сохраняющий следы, никому не известные, хотя и способные причинить смерть. Их отпечаток мог зависеть от всякого другого, кроме Пов, и этого достаточно. Стало быть, вы
не можете отвечать за паркет, надо было поискать чего-нибудь
получше.
Впрочем, это не касается экспертов, они обеспечивают достоверность своих опытов и вы им можете верить. Экстракт
паркета отравил собаку, – я охотно допускаю; но они не говорят
и не могут сказать, чтобы данный экстракт неизбежно приурочивался к умершей; они так думают, предполагают, но утверждать не могут. Где же данные бесспорные? Где достоверность?
Где довод непререкаемый? Теперь понятно, что здесь именно
главное основание защиты! Недостаточно сказать, что этот человек заключил страховые договоры, что смерть Пов для него
была выгодна; что на первых шагах жизни он нуждался или
что он был легкомыслен и себялюбив. Надлежит удостоверить,
что паркет, при помощи которого убили собаку, мог содержать
только яд, извергнутый Юлией Пов и никем другим. Не зная,
что это за паркет, не ведая, кто жил в квартире прежде, вы не
имеете возможности дать суду убедительный отчет.
Но, может быть, вы докажете, по крайней мере, что собаку отравили содержимым паркета и что яд – дигиталин. Если
бы вам удалось удостоверить хотя бы это, вы, разумеется, значительно подвинулись бы к обвинительному приговору. Но
до него еще далеко! Принимая во внимание, что дигиталин у
Поммерэ оказался, правдоподобие заключалось бы в том, что
его следы, найденные на паркете, происходят от Пов, которую
он мог отравить.
174
И что же? По этому вопросу эксперты не решаются сделать
какого-либо вывода. Они действительно пришли к огромной
вероятности, но не к уверенности безусловной. Да будет разрешено мне прибавить, что по выслушании ученых профессоров, господ Клода Бернара, Булея и Рейналя, вероятность даже
на нашей стороне. Выбирая яд, остановились на дигиталине
единственно потому, что обвиняемый приобретал его в значительном количестве. Но сам прокурор выразил мысль, очень
верную: Поммерэ закупал слишком много дигиталина, чтобы иметь возможность пользоваться им для подобных целей.
Очевидно, что он припасал его не для отравления и не мог дать
госпоже Пов двух или трех граммов, которых теперь недостает. Значит, объяснения подсудимого удобоприемлемы; известно, что его корреспонденты действительно выписывали это
средство, что, в самую минуту его ареста конверты с дигиталином были приготовлены, а его шурин взял их. Угодно ли вам
отвергнуть и этот факт? Но ведь не мог же он заставить умершую принять два или три грамма, когда двух или трех сентиграммов достаточно. Разница, очевидно, служила для опытов.
Итак, презумпция, что смерть обусловливается дигиталином,
ибо значительной его части не хватает, вами, господа, не будет
принята во внимание, потому что смысла не имеет.
Идем далее. Я сказал, что изыскания экспертов, будучи
соображены с теми объяснениями, которые были даны вам
учеными, исключают вероятность применения дигиталина.
Рассуждая беспристрастно, нельзя не признать, что спор между господами Тардьё, Гебертом и Руссеном, происходивший в
пятницу вечером, утратил цену в заседании на другой день. Геберт полагал, что отравление дигиталином расширяет сердце,
тогда как Тардьё спустя два часа после смерти собаки нашел
ее сердце сжатым и окостенелым. По мнению Геберта, влияние дигиталина заключается в ускорении движений сердца;
наоборот, Тардьё и Руссен утверждали, что этот яд замедляет
их. Как ни странно, господа, но при ближайшем рассмотре-
175
нии обнаруживается, что говорят правду все трое, различие
наблюдений зависело только от момента, в который те или
иные признаки оказывались. Бесспорно, что непосредственно
за смертью дигиталин расширяет сердце; известно далее, что
несколько позже оно сжимается и твердеет; дознано, что эффект яда отражается сперва на ускорении, а потом на замедлении сердцебиения. Некоторое время спустя замечают новое
ускорение; затем сердце бьется еще раз медленнее и, наконец,
перестает биться совсем, замирает.
Мы знаем еще, что предметом опытов была собака. Исключительно ее, а не кролика должны мы иметь в виду. Хочу
объяснить, почему именно я не останавливаюсь на кролике;
дело в том, что, приняв весьма малое количество экстракта, он
умер слишком быстро, а между тем доказано и не опровергалось здесь, что из всех животных кролик наименее восприимчив к дигиталину. И что же!? Ему дали два грамма экстракта,
тогда как собаке – пять. Кролик умер через два часа и три четверти, а собака прожила двадцать два или двадцать три часа.
Знаю, что есть разница между животными и что собака – творение высшего порядка, чем кролик, но пропорции таковы,
что я вправе сказать: не кролик привлекал внимание экспертов. Если опыт имеет какое-либо значение, то он должен быть
построен на собаке. Вы знаете, что с ней сделали: надрезали
лядвию, впрыснули пять граммов вещества, собранного на
полу, и стали наблюдать результаты. Через двадцать три часа
собака умерла, была подвергнута вскрытию, и вы помните, что
найдено.
Здесь позвольте остановить вас на заключении Клода
Бер-нара и заявить: опыт над собакой неубедителен потому,
что вскрытие произведено чересчур поздно. Будучи спрошен,
как отвечал профессор? Вот его слова: «То, что вы, господин
председатель, читаете, не противоречит моим изысканиям об
отравлении». «Не п р от и во р е чи т» – такова формула, им
трижды повторенная. Прошу не забывать ее, ни того, что она
176
принадлежит ученому, который излагает свои мысли отчетливо, а свой взгляд проводит, не увлекаясь. Не пр о тив ор е чить – значит ли подтверждать? Господин Клод Бернар не
видит ничего невозможного в том, что собака была отравлена
дигиталином. Но его выражение «не противоречит» нельзя
понимать в смысле: «Очень вероятно». Слова, употребленные
господином Клодом Бернаром, имеют в науке другой, определенный смысл.
А знаете ли, почему этот знаменитый человек не вполне
согласен с выводом экспертов и где причина, что все искусство
господина Тардьё не устранило противоречия? Мотив налицо:
вскрытие произведено слишком поздно; наиболее достоверный
и лучший признак дигиталина заключается в том, что сердце
собаки в минуту смерти должно было находиться в периоде
расширения. Между тем вы, господа, сведущие люди, вскрыли
животное лишь два часа и три четверти после его смерти, и
господин Клод Бернар был вправе заметить: «Через четверть
часа по смерти сердце собаки уже костенеет». С другой стороны, господин Тардьё немедленно признал, что сжатие и окостенение по отношению к данному вопросу тождественны. Таким
образом, у вас нет главного признака. Дигиталин – яд, определяемый свойством расширять сердце в момент кончины, и
этот эффект продолжается мало. Его-то и не уловили!
Мы не искали специально дигиталина, говорят эксперты.
А мне какое дело! Вы заключаете только по вероятности; эта
же последняя не могла возникнуть иначе как из данных вскрытия, учиненного в надлежащий момент. Именно со вскрытием
вы опоздали; окостенение уже должно было наступить, а если
ваш осмотр не противоречит сведениям Клода Бернара, то его
наблюдение, упомянутое выше и столь драгоценное, вами сделано не было и не могло иметь места по несвоевременности
вскрытия!
Профессор указал еще другой признак, также не упоминаемый в протоколе экспертов. Он сообщил, что сейчас же вслед
177
за смертью обнаруживается исключительный феномен: в левой стороне сердца кровь имеет красный, а в правой – черный
цвет. Такое различие окраски сохраняется, впрочем, недолго;
некоторое время спустя кровь животного, убитого дигиталином, принимает с обеих сторон одинаковый цвет. Опоздав
изысканиями вообще, эксперты не видали и этого распределения крови на красную и черную. Отсюда логический вывод
таков; если результаты, ими добытые, «не противоречат», то и
не обусловливают смерти от дигиталина.
Наконец, господа присяжные, явились профессора из
Альфора и доложили вам: «Мы производили опыты над лошадьми, которые относятся к животным высшего порядка, и
всегда употребляли дигиталин. На внешней стороне сердца замечались широкие кровоподтеки». Что же далее? Вот протокол
вскрытия Юлии Пов: кр ов оп од те ко в не т.
Оставался еще один способ проверки, которого, однако,
не испробовали; надлежало отравить собаку чистым дигиталином. Правда, пришлось бы пожертвовать еще одной жизнью
– это несчастие, но оно могло бы принести благо правосудию.
Испытывая экстракт вещества, собранного на паркете и происхождение которого обвинению не известно, вы утверждаете,
что там есть чистый дигиталин. Отчего же к своим опытам не
применили вы данного яда без всяких примесей? Тогда, имея
два ряда совпадающих фактов, вы могли бы на них основываться. Но вы поступили не так; работая исключительно над
экстрактом, вы, господа эксперты, не представили нам данных
для сравнения. У вас их нет. Стало быть, если даже ваша экспертиза не исключает возможности нахождения дигиталина
в экстракте, как полагал, может быть, увлекаясь, господин Геберт, то и вашим словам, что этот яд, по всей вероятности, там
есть, тоже верить невозможно.
Вот, господа судьи, все, что могли почерпнуть мы из протоколов и показаний сведущих людей. Вы их помните и, подобно мне, видите ясно, на какой почве стоит каждый из них.
178
Итак! Последняя улика разрушена наравне со всеми прочими.
Опыт над лягушками здесь был отвергнут, а между тем он
имеет научное значение, и господин Вюльпиан оказал услугу
знанию, подтвердив то, что другой ученый раньше него отрицал. Полагали, что лягушки нечувствительны к дигиталину.
Произведя опыты, господин Вюльпиан засвидетельствовал,
что это взгляд неверный. Как бы ни было, мы все согласны,
что в данном случае изыскания над лягушками не занимают
важного места. Единственно серьезные и принимаемые судом выводы подкрепляются экспериментами над собаками. Я
представил надлежащие по сему предмету объяснения, а всю
экспертизу исследовал на основании ее же документов и руководствуясь показаниями свидетелей. Оканчивая всестороннюю работу над тем, что представляется существом дела, я в
нескольких словах обобщаю сказанное.
В начале речи я заявил: необходимо различать две категории фактов.
Одни касаются страховых договоров и возможных ухищрений, по которым я, однако, не обязан давать отчета и которые могут быть вменены Юлии Пов и Поммерэ в равной мере; я
старался раскрыть их истинное содержание и, надеюсь, достиг
цели. По этому отделу я лишь пробовал свои силы; вам принадлежит решить, убедительны ли и насколько основательны
мои соображения.
Но я тогда же указал, что суть процесса не в этом. Если бы
даже упомянутые нарекания были справедливы, вы не могли
бы все-таки признать, что Поммерэ – отравитель. Находя, что
страхования лишены серьезного характера, вы имели бы право кинуть подсудимому горький нравственный упрек; достигнув уверенности, что переписка, вам читанная, неискренна, вы
только с трудом уяснили бы, зачем он добивался страхований.
Подобные мероприятия могут быть очень предосудительны в
ваших глазах, но дело не в этом.
179
Его началом служит болезнь госпожи Пов, а концом –
изыскания сведущих людей. Сравнивая обвинение и защиту,
рассмотрите, господа, как с той и другой стороны излагаются
две системы, подлежащие вашей оценке.
Обвинение говорит: «Госпожа Пов 16-го вечером чувствовала себя отлично; пришел Поммерэ, отравил ее, и рвота началась».
Защита возражает: «Она хворала давно: самые близкие к
ней свидетели удостоверили это; врачи признали, что ее состояние представлялось более или менее опасным, а доктор
Годино, лечивший ее с октября месяца, утверждает, что она
была тяжко больна и что с 31 октября, а особенно с 10 ноября,
болезнь ухудшилась». Защита настаивает, что Годино признал
болезнь действительной именно в тот момент, когда, по уверению прокурора, должно было начаться притворное шутовство. Положение больной, как заявила свидетельница Майль,
беспокоило ее сестру; все окружавшие ее думали, что она нездорова, и, по моему крайнему убеждению, отныне доказано,
что на этом пункте прокурор ошибается. Болезнь относится не
к вечеру 16 ноября, а восходит за целый месяц раньше.
Располагая таким исходным моментом, вам уже нетрудно открыть истину; рвота, ничем не объяснимая, если бы она
так происходила, как говорит обвинение, замечалась несколько раз прежде 16 ноября; свидетели показывают: Юлию Пов
тошнило 2, 10, 14 ноября. Ясно, что болезнь, ее мучившая в это
время, сходна с той, от которой она умерла. Признаки, из которых вы хотите вывести отравление, обнаруживались много
раньше и поражали как врача, так и многих свидетелей.
Переходя к вещественным доказательствам, обвинитель
просил вас заметить, что на внешней поверхности тела умершей нет никакого явления, которое могло бы объяснить ее
кончину. Защита вместе с наукой отвечает, что этот факт сам
по себе не значит ничего: каждый день беременные женщины
и другие лица умирают при условии, что заметных поврежде-
180
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]