Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Судебные речи французских юристов
.pdf
Господин маршал публично и прямо в лицо выразил упо-
мянутому генералу весь свой гнев. «Генерал, – сказал он (мы
заимствуем выдержку из одного письма, излагающего обстоятельства дела настолько подробно, что их достовер ность не
подлежит сомнению),–вам не следовало являться на поле битвы в эполетах, полученных за услуги в парижских салонах.
Вам, по-моему, остается два исхода: стать в первые ряды солдат и найти смерть от руки врага или же самому се бе пустить
пулю в лоб.
Генерал прибегнул к заступничеству герцога Немурского,
но и он отверг его с тем же негодованием.
Говорят, маршал не пожелал осквернять своего приказа
по отряду именем этого труса. Он был рад тому, что в столь
ужасающем безобразии обесчестил себя только один чело век.
Но разве этого мало? И мыслимо ли было ожидать, что бы хотя
один французский офицер навлек на себя такой позор?»
Повторяя эти «достоверные» сведения, «Насиональ» изло-
жил их в следующей форме:
«22-го числа отряд вступил в дефиле; дальше не было ни-
какой дороги; но зато стояла такая невообразимая грязь, что
повозки вязли чуть не на каждом шагу; страшная пересеченность местности не позволяла видеть что-либо ближе 10 шагов. На этом-то именно месте показалась толпа из 400 арабов и открыла огонь по нашей цепи, насмерть поражая всех
отстающих. Чрезмерная растянутость нашего отряда, вязкость все более распускавшегося грунта, а также трусость
од ного генерала были главными причинами значительной
по тери с нашей стороны. Видя подобную резню, этот не боевой, но светский генерал потерял голову; не устоял, бросил
свою бригаду и помчался к лазарету с криками, что весь отряд пе ребит, что Ахмет явился со всеми войсками, что следовало повернуть назад; а затем начал уверять встречного
и попе речного в неспособности маршала к командованию
вой сками.
61
В одно мгновение беспорядок овладел целой бригадой,
задача которой заключалась в прикрытии обоза, состоявшего из 50 повозок с известным количеством мулов и лошадей,
на груженных в общем 70000 рационов, и походного лазарета
с огромным количеством больных и раненых. Арабы стремительно бросились на обоз, открыв новую, ужаснейшую резню;
разграбили повозки и таким образом лишили войска их последних запасов.
Все происходило 22-го числа, в 4 часа пополудни; поло-
жение отряда сделалось критическим, ибо возвращение на зад
стало невозможным: от занятой нами позиции было 35 лье до
Боны и только 5 до Константины, где, по словам Юскфа, нас
ожидали с нетерпением для вручения ключей города. Наступление продолжалось, несмотря на то, что сол даты имели провиант только на себе, то есть на четыре дня.
Прервем на минуту наше скорбное повествование, чтобы
сказать несколько слов о бежавшем с поля битвы генерале. Будучи потребован маршалом, он бросился к его ногам, умоляя
не говорить о нем в приказе и дать ему возможность найти
смерть от руки неприятеля. «Генерал! – сказал ему маршал. –
Вы получили эполеты за подвиги в салонах, и ва ше настоящее
место там, а не на поле битвы. Завтра я про славлю вас перед
всей армией. Можете удалиться!» Полков ник Буайе заявил
ему, в свою очередь: «Постарайтесь быть убитым или попробуйте раскроить себе череп сами!» Но этот жалкий, на какоелибо мужество не способный человек от правился к господину Мелькиону д’Арку с униженной моль бой о заступничестве
пред маршалом.
«Только по вашей просьбе, – отвечал д’Арку господин
Клозель, – фамилия негодяя прописана целиком в приказе не
будет».
Мы читали приказ; там сказано, между прочим, лишь: «Я с
удовольствием утверждаю, что за все время экспедиции только один человек обнаружил малодушие и трусость».
62
Наконец, подобно многим другим газетам «Курьер» также
воспроизвел описание «Мессажер», и везде мы находим пресловутую кличку «салонного генерала», хотя она была употреблена маршалом в своей палатке, при разговоре нае дине, а
ввиду заслуг генерала не могла, без сомнения, прий ти в голову
никому другому.
Таким образом, сплетни этого рода стали предметом вся-
ческих пересудов целой страны, источником поруганья име ни
де Риньи теми, кто понятия не имел о его прошлом.
Вот как в действительности пишут историю!...
Да! Надо сознаться, пресса нередко бывает слишком же-
стока, чересчур легкомысленна!
Но, великий боже, разве имена людей и горе их семейств
так уж ничтожны, чтобы ими следовало играть столь беззастенчиво? Разве чувство национальной гордости не долж но
было само по себе явиться препятствием к опубликованию
таких бредней? Что же сам маршал, приказ и беседа кото рого
породили столько яда и злословия?! Как не обнаружил он
чувства раскаяния или сожаления? У него в голове не мелькнула мысль о справедливости? Признавая даже, что гипотезы
самого приказа были верны, мы не в силах уразу меть, почему
ни господин Клозель и никто из его прибли женных не нашел
нужным опровергнуть эти преувеличения и нелепости, когда
для успокоения общества им было доста точно сказать: «Все
это неправда; на деле не было ни бегст ва, ни поражения, ни
криков «Спасайся, кто может!» – сло вом, ничего, что разглашается печатью в таком ужасном ви де»?! А ведь могли поверить
сплетням многие; не вполне ли справедливо указывали другие,
что де Риньи гораздо несча стнее всех раненых и даже убитых
в этой злополучной кам пании! Полный текст приказа нашел,
стало быть уже гото вую почву; да и в парижских газетах он
явился не из пер вых рук: они перепечатали его из «Эклерер де
1
ля медитерранэ»
где он явился всего ранее.
1
Газета, издаваемая в Тулоне.
63
Рассудите же, какое впечатление он произвел, появившись
вслед за таким предисловием!
Между тем маршал держал себя в Алжире почти как по-
бедитель. Результаты похода он формулировал так: «Это не завоевание, а очень сильная рекогносцировка»; в потере же Константины утешался приобретением Гельмы, которую считал
достаточной наградой за все труды, говоря, в одном из рапортов: «Я оставил значительный, гарнизон, преимущест венно из
туземцев, в Гельме, далеко превосходящей Констан тину своим
положением». А «Монитор алжирьен» не только повторял это
странное заключение, но и преувеличил его! Как видно, мониторы повсюду одинаковы...
Тем не менее абсолютное молчание господина Клозеля о
таком важном событии во всех его донесениях военному министру, – наконец, было замечено. «Насиональ», впрочем, не
хотела признавать факта и даже настаивала, что рапорты маршала извращались в самом министерстве... Теперь, однако, известно, какой слепотой отличалось подобное ухищрение. Посему мне остается обратить лишь внимание на это молча ние и
на выводы, которые отсюда неизбежно вытекают...
Первое слово сомнения и нелицеприятия раздалось в этих
1
стенах. Оно было начертано в «Гарднасиональ»
. Честь ей и
слава! В свой черед и против стольких лживых обвинений семья де Риньи взывала лишь к справедливости общества. Один
из его братьев поместил в газетах следующее письмо: «Генерал
подал военному министру просьбу о назначении всенародного следствия о его поведении за время похода. Единственным ответом на гнусную клевету, жертвой которой он сделался, его родные могут пока назвать только эту просьбу. Е. де
Риньи».
Генерал, наконец, сам приехал в Париж, и здесь только узнал, что его рапорт из Боны не дошел до военного министра.
Он немедленно возобновил свою просьбу; но, раньше чем раз-
64
1
Марсельская газета.
решить ее, министр счел необходимым иметь подробное донесение от маршала Клозеля.
Помеченное 2 января 1837 г., оно было опубликовано
са мим маршалом уже после начала текущего дела. Такое распоряжение было бы мне утешительнее мотивировать забвением приличий, предписываемых обвинителю в отношении к
обвиняемому, чем признанием умысла начальника склонить
весы правосудия на свою сторону и одновременно поддер жать
смуту в обществе.
Все искусство данного рапорта, ошибки которого мне
приходилось указывать не один раз, направлено к тому, что бы
произвести наиболее неблагоприятный для генерала эф фект.
В нем самые похвалы, укрывая за собою инсинуации, рассчитанные на обвинение, являются оружием против под судимого.
Ограничусь единственным примером. В доказа тельство своего
прямодушия господин Клозель говорит: «Я не имею причины
жаловаться на поведение означенного генерала, а известная
доля моих похвальных отзывов о вой сках, состоявших под его
начальством, относится и к нему, так как эти похвалы предполагают, что войска действовали по его указаниям». Как видите,
маршал не может решиться отдать генералу де Риньи полную
справедливость; у него не хватает духа сказать откровенно,
что войска оперировали по его команде и что не один раз он
именно сам водил их в атаку... Маршал находит возможным
ограничиться двусмыс ленной фразой: «предполагают, что войска действовали по его указаниям». Иными словами, на волю
каждого остав ляется думать, что предполагаемого в действительности не было! И это называется рапортом, то есть актом
доброй со вести и беспристрастия!
Получив такое донесение, господин военный министр
предписывает произвести следствие и предает генерала военному суду 8-го округа, ближайшего к месту изучаемых событий. Генерал не печалился на требование отправиться в другой конец Франции, на удаление его из места, где его за щита
65
стала бы достоянием общества скорее; на высылку в та кой город, который можно было считать особенно благопри ятным
его противнику, а также и его широкой системе коло низации
путем ссылки на поселение, но где, преклонившись необходимости, он встретил, однако, столь поразительный разум судебный! Он подчинился, следствие было ведено очень заботливо
и всесторонне... И вот мы перед вами, гос пода!
Теперь, милостивые государи, вы знаете обстоятельства
дела. Иначе говоря, вам известны все элементы защиты, и я
без страха мог бы остановиться здесь….
Но я призван, хотя бы вкратце, исследовать самые формулы обвинения, генералу предъявленного. А вы, господа судьи, мне разрешите, конечно, не ограничиваться узкой сферой
обвинительного акта.
Необходимо дать ответ на все, что было сказано и припечатано. Надлежит, чтобы и по закону, и с точки зрения
нравственности ничего не осталось из этого чудовищного процесса!
Первый пункт обвинения
«Обнаружил малодушие только один...!»
Обвинение, скрывающееся за означенными, с таким изысканным жестокосердием подобранными словами, занимает
первое место в ряду упреков; затрагивая самые чувствительные струны его сердца, оно и для генерала служит первым по
очереди и наиболее тяжким. С него же обязан начать и я свои
нетрудные опровержения.
Прежде всего, прошлое генерала не говорит ли в его защиту, без сравнения, громче, нежели мог бы это сделать я? Как!
Тот, у кого не дрогнуло сердце в ужасных битвах под Эсслингом и Ваграмом, кто без страха шел на приступ окро вавленных
стен Таррагоны, – мог ли он испытать духовный трепет пред
арабской кавалерией?
66
Когда среди боевого опыта и привычки презирать и побеждать опасности в нем созрело мужество, а стало быть, и
хладнокровие, – ему ли приходилось бояться сильнее, чем в
дни первого крещения огнем? Получив высокое и почетное
командование, призываемый к суровым обязанностям и примерной неустрашимости, он ли позабыл бы свой долг перед
самим собой, пред целой армией и храбрецами, которые не
спускали с него глаз?
Нет, никто не поверит этому!
Рассмотрим, однако.
При каких обстоятельствах де Риньи обнаружил недостаток твердости? Когда именно? Где?
Обвинители, говорите!
Не под стенами ли Константины, когда, с одной стороны,
направлен был на него огонь из крепости, а с другой, насту пала
кавалерия Ахмета? Не на высотах ли Кудиат-Ати, где происходило самое серьезное дело кампании? Конечно, нет, потому
что, если пригласите одного из наиболее компетент ных в теме
о храбрости судей, господина Шангарнье, вы услышите ответ:
«Мне не приходилось видеть ничего, что не делало бы чести
генералу!» Призывая в свидетели полковни ка Корреара, узнаете, что «де Риньи неизменно оставался во главе своей бригады,
разделяя с ней всякую опасность и храбро принимая участие
во всех ее делах; в минуту же ата ки эскадронов он занимал
место впереди всех». Далее, госпо да офицеры, состоявшие под
начальством генерала, а именно подполковник Кониг, майор
де Кастеллан, бригадный хирург Бонафон, капитаны Верной,
Лафон-Вилле, Гударь, Ружемон, Руо и многие другие, фамилии
которых не упомню, едино гласно свидетельствуют о доблести и
хладнокровии своего командира, глубоко возмущаясь бесчестным обвинением, имевшим целью опозорить его имя. Наконец, лица, совершен но беспристрастные и не принадлежащие к
армии, отзыва ются о де Риньи с той же справедливостью: «По
моему мне нию, – говорит де Мортемар, – генерал в течение
67
всей кампа нии исполнял свои обязанности с достоинством,
причем все ему даваемые поручения завершались большим
успехом». Господин де Караман прибавляет: «Благодаря моему исклю чительному положению я часто виделся и встречался с гене ралом де Риньи как в авангарде, так и в арьергарде; я
всег да находил его там, где было его присутствие необходимо,
и мне казалось, что лишь генерал, вполне проникнутый чувством долга, мог так свято исполнять свои обязанности!». Таков же отзыв и господина Бода, а господин Мелькион д’Арк,
как мы уже видели, в свою очередь, не отказывает ге нералу в
тех же достоинствах.
Итак, все показания сводятся к признанию мужества генерала, а вы, господа, обвиняете его в недостатке твердости и
в малодушии!...
Не скажут ли, что его низость душевная раскрылась только при отступлении? Но разве можно забыть о роли арьергарда в данном случае, а между тем ведь командовал гене рал
де Риньи! Надо помнить, что он беспрестанно сдерживал
арабов, отражая их нападения с успехом и почти исключительно огнем своих стрелков. В чем же могла бы заключаться причина колебаний и трусости, как бы она ни была
ни чтожна?
Наконец, признавая стойкость его пред неприятелем вообще, не сочтут ли временем проявления трусости или, употребляя официальное выражение, недостатка твердости вечер
25-го числа?
Такая оскорбительная гипотеза в глазах любого беспристрастного человека опровергается следующим простым соображением. Можно допустить еще, хотя мне это кажется маловероятным, что и у храброго воина бывают моменты упад ка
духа, подобно тому, как иногда засыпает гений у великих людей; но для подобного переворота требуется, по меньшей мере,
необычайно грозная опасность, готовая смутить и по колебать
даже самую сильную натуру; нужен вид такой, на пример, рез-
68
ни, при которой смерть пожинает свои жертвы без разбора, по
всем направлениям, где земля сплошь покрывается трупами...
Но когда опасность ничтожна или же совершенно исчезла,–отсутствие храбрости у военного пред ставляется явлением, решительно непонятным и постыдным даже для человека, себя
не посвятившего военной службе!
Рассмотрим, что именно пришлось бы допустить для признания справедливым обвинения, изложенного в приказе.
Пока неприятель находился перед генералом, на КудиатАти, близ Константины, и в первые дни отступления де Риньи
занимал место во главе своей бригады, с мужеством принимал он участие в делах и проявил совершенное хлад нокровие.
Вдруг затем, 25-го вечером, когда, по общему от зыву участников похода, неприятель прекратил огонь, уже с 3 часов дня не
только не делая более нападений на арьер гард, но даже находясь от него на таком расстоянии, что его трудно было заметить на окружающих высотах, – этим на чальником, до того
глядевшим опасности прямо в лицо, овла девает необъяснимая
паника?! Как хотите, господа, но я позволю себе назвать это
дикой нелепостью, и, по-моему, по добные обвинения ниспровергают сами себя!
Одна только мысль беспокоила и озабочивала генерала. Ему нечего было думать о себе, а целость отряда была совершенно обеспечена; но когда арабы, двигаясь параллельно
правому флангу и находясь почти на высоте авангарда, мог ли
воспользоваться невниманием и беспорядком наших войск
и броситься на них, тогда отряду, особенно с наступлением
ночи, грозила опасность потерять большое количество убитых, раненых и отсталых. Вот обстоятельства, о предупреждении которых заботился де Риньи; такова причина, его
по будившая отправить к маршалу офицера с просьбой об остановке или, по крайней мере, о замедлении чересчур быстрого
движения передовых частей. Именно это было выражено им
не словами: «Мы погибли!», а фразой: «При такой быстроте
69
отступления мы напрасно можем потерять до двухсот чело век
убитыми».
Предположение имело основание. Но, допуская даже, что
оно было преувеличено, мы увидим исключительный случай,
когда начальника части упрекают в армии за избыток предусмотрительности и осторожности. Насколько известно, до настоящего времени эти качества считались признаком воен ной
мудрости...
Пусть, если хотят, согласятся с мнением де Мортемара, что
генерал «развивал слишком много заботливости о цент ре колонны».
Такой лестный отзыв можно принять за истину, потому
что действительно он принимал слишком близко к сердцу
участь своих солдат. Да, он искренне желал избавить их от ужаса быть покинутыми на произвол судьбы и связанной с этим
мучительной смерти; в нем не было того холодного бессердечия, каким обладал маршал, когда заявил полковнику Корбину: «Подумаем лучше о здоровых и способных к по ходу и не
станем хлопотать об остальных». Генерал хотел, чтобы заботы
распространялись на всех, без исключения; ра ди всех, и особенно слабых и несчастных, он лично отпра вился к маршалу с
целью возбудить в нем сострадание, ибо раньше все его представления не удостаивались ответа.
Если, наконец, его слова были дурно поняты, а впоследствии искажены, если ему приписывали, как мы сейчас уз наем,
самые безумные речи, то это не его вина, и не ему нести за нее
ответственность.
Сказанного достаточно для опровержения упрека в недостатке твердости.
Что же выйдет из него, если припомним, что: а) вечером
того же 25-го числа маршал, обсуждая с господином де Мортемаром события дня, не только не упомянул о малодушии генерала и о его мнимых преступлениях, но даже не произ нес
его имени; б) вслед за тем и в тот же вечер господин Клозель
70
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]