Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Судебные речи французских юристов
.pdf
поручает де Риньи главную команду над лагерем и–что в особенности важно–определение начальников всех фасов каре;
в) в первом приказе не упоминалось вовсе об этом пресловутом недостатке мужества, хотя таковое следо вало, разумеется, считать наиболее тяжким преступлени ем генерала; г) о
нем подумали только четыре дня спустя, то есть 29-го числа, и
единственно в силу личных побужде ний; д) в рапорте маршала
военному министру еще раз не говорится об этом обстоятельстве ни слова и, е) наконец, да же в официально затребованных
по делу объяснениях у гос подина Клозеля не хватило смелости
высказаться о нем иначе как в виде мутной инсинуации!
Таким образом, от недостойного и позорного обвинения
не остается никакого следа, и можно разве лишь содрогаться
при мысли, что оно явилось на свет!
Однако вокруг этого пункта группируется несколько других сплетен, не формулированных, правда, ни в приказе, ни в
рапорте, но сделавшихся общим достоянием, а потому я вижу
себя обязанным дать ответ и на них, тем более, что они сполна
опровергнуты на судебном следствии.
Так, генерала упрекают в самовольном оставлении поста в
арьергарде для переговоров с маршалом.
Размышляя спокойно, нам нельзя увлекаться словами
«авангард» и «арьергард», которыми обозначаются две части
отряда, разделенные между собой главными силами, двигающимися в некотором расстоянии от каждой из них. Действительно, можно было бы сказать, что генерал, переезжающий
от арьергарда к авангарду, покидает свой пост; но, во-пер вых,
следует принять во внимание необходимость среди из вестных
обстоятельств подобного переезда для согласования своего
движения с другими частями или же для переговоров с начальником всего отряда. Во-вторых, за генералом надо признать
большую свободу действий сравнительно с просты ми субалтерн-офицерами. Затем, при отступлении из Кон стантины, не
было, собственно говоря, ни авангарда и арьер гарда, ни глав-
71
ных сил; такое подразделение существовало лишь по обычаю
и служило исключительно для обозначения частей войск, двигавшихся в голове, хвосте и на флангах очень маленькой колонны. В сущности, отступал весьма не значительный отряд,
составляющий одно целое, но части ко торого сами называли
себя этими звонкими военными терми нами.
В общем части экспедиционной колонны походили скорее
на разделенные между собой батальоны одного полка, чем на
целые отряды армии.
Теперь я спрошу, кому придет в голову обвинение командира последнего батальона в оставлении своего поста, если
он отправится к батальону головному за приказаниями командира полка?
Независимо от сего и дабы получить ясное представление по вопросу, надлежит знать пространство, которое занимал весь отряд, а также количество времени, употребленное
ге нералом на его экскурсию.
Что касается первого, то при определении на глазомер
разница в показаниях неизбежна. Господин де Шаслу-Лоба
говорит, что расстояние было невелико и что лишь склон
не большого холма отделял авангард от лощины, где был расположен арьергард; генерал Буайне также находит расстоя ние
чрезвычайно незначительным; Бод определяет его в 200 или
300 метров; Перрен-Соллье насчитывает около 1000 мет ров;
де Рансэ думает, что все пространство составляло менее половины лье. Приняв, если угодно, это последнее мнение, увидим,
что протяжение отряда не достигало и половины лье.
Между тем, как бы в силу неумолимой, роковой случайности, породившей массу недоразумений в этом процессе,
маршал Клозель приложил к своему обвинительному на имя
военного министра рапорту план, находящийся в числе других
документов, которые вы, господа судьи, имеете возмож ность
рассмотреть подробно. На нем, при помощи циркуля, вы убедитесь, что автор плана определяет каждый интервал между
72
соседними частями отряда более чем в пол-лье, вслед ствие
чего весь отряд оказывается чрезмерно растянутым.
Подобное извращение факта мне было бы приятно счи тать
отнюдь не преднамеренным; но все-таки нельзя не со знаться и
здесь, как я уже говорил выше, в печальной ошиб ке, и если это
на самом деле только она, если нам некого упомянуть другого,
то и тогда необходимо заключить, что судьба чересчур была
сурова к генералу де Риньи…
Вот все, что можно сказать по вопросу о расстоянии. А
вот – что касается времени.
Насколько продолжительно было отсутствие генерала? По
определению господина Бода, от 15 до 20 минут; по словам же
полковника Корбина, командовавшего отрядом в отсут ствие
де Риньи, всего 20 минут. Свидетели, как видите, схо дятся на
этой почве, и ничто не противоречит им.
Значит, генералу достаточно было 20 минут времени для
поездки к голове колонны, разговоров с несколькими офицерами, для того, чтобы побеседовать с Бертраном, объяснить ся
с маршалом и вернуться к арьергарду. И это называют оставлением поста! Выходит, что генерал с целью исследо вать местность или ради требований службы не имеет права удалиться
всего на четверть лье от своей части, даже при условии, что
неприятеля поблизости нет.
О, нищета обвинения! Если повинен генерал в оставлении
поста, то в том же самом окажется виновным и маршал, ибо во
время поездки на пол-лье вперед для отыскания дуара он ведь
покидал целую армию! На вопрос об основательности подобного упрека все опрошенные мною военные только по жимали
плечами; иного ответа он и не заслуживает!
Инсинуировали также, будто генерал предлагал бросить
на дороге весь обоз. В действительности же дело было так.
Повозки инженерного обоза не могли похвастать хорошей
запряжкой вообще; лошади выбились из сил от переутомле ния,
были явно изнурены недостатком фуража. Господин Клозель,
73
думаю, не станет отрицать этого факта, занимающе го чуть ли
не первое место во всех его жалобах. Весьма ес тественно, что
многие повозки двигались с большим трудом. В день 25-го числа, между 3 и 4 часами вечера, одна из по возок с инженерным
имуществом настолько завязла в грязи, что ездовые, потеряв
всякую надежду освободить ее, стали уже распрягать лошадей
с целью бросить ее на дороге, когда к этому месту подъехал
генерал де Риньи. Но вместо одоб рения такого образа действий он немедленно послал взять лошадей от одной из передних повозок, и, когда их припряг ли, повозка была вытащена
на лучший путь. В продолжение этого времени голова и центр
колонны продолжали двигать ся вперед; только один арьергард
отстал, и ему стоило не мало труда догнать ушедший отряд.
Факт подтверждается свидетелями-очевидцами: подполковником Конигом, капита нами Верноном и Пуллем.
Предвидя близкое повторение столь неприятных случайностей, генерал перед выступлением на следующий день просил у маршала распоряжений на случай подобных задержек.
Господин Клозель ответил, чтобы о них сообщали ему для
временной приостановки отряда, так как он не желает бро сать
на произвол судьбы ни одной из повозок обоза.
И что же? Кто даст веру происшедшему затем? Беседуя
в своей палатке, маршал стал выражать неудовольствие генералом де Риньи, говоря, будто этот последний через своего
адъютанта предлагал ему бросить весь обоз на дороге! Предоставляю ответить на подобный упрек храброму и достойному офицеру, слова которого служат полной гарантией истины и, как я уверен, не оставят никаких сомнений у лиц, его
знающих.
«Генерал, – передает он, – сообщил мне, что маршал спрашивал его, питает ли он ко мне доверие, указывая вместе с тем
на якобы сделанное мною от лица генерала предложение бросить целый обоз. Я тотчас же просил своего командира отправиться со мною к маршалу; не получив, однако, воз можности
74
видеть его, мы были вынуждены обратиться к его начальнику
штаба, которому я выразил негодование по по воду лживости
такого слуха и прибавил, что, каково бы ни было положение
лица, распускающего таковые, я готов по жертвовать, в крайности, службой, дабы сказать, кому следует, в лицо, что он
солгал».
Столь благородная преданность честного человека боевому товарищу и строгой правде удостоверена пред вами господином начальником штаба лично. Не надо мне другого ответа. Замечу разве, что все поведение генерала решительно
противоречит изложенной оскорбительной гипотезе.
Тем не менее во всем этом обширном производстве нашелся единичный свидетель – майор Бланшар, который зая вил,
что во время продолжительной поездки генерала 25-го числа
он слышал будто бы возглас последнего: «Нельзя от ступать
так. Все повозки надо поломать и сжечь, это безоб разие!»
Что может быть невероятнее столь откровенного предложения? Невольно возникает вопрос: каким образом подобные
нелепости слышал один только господин Бланшар? Вы, разумеется, помните, как полковник де Турнемин и другие офицеры, находившиеся подле Бланшара, категорически заяви ли,
что не знают ничего похожего. В данном случае замеча тельнее
всего, что господин Бланшар в письменном показа нии после
вышеприведенных слов добавил: «Полковник Тур немин вместе со мной был сильно поражен этими словами генерала». Оказывается, что господин де Турнемин не слы хал их, а значит, и
не мог быть ими поражен...
Память, очевидно, изменяет майору Бланшару. Говорю–
ошибка памяти, ибо в устах французского офицера мне было
бы тяжело допустить нечто иное. Но, заметив во время до проса
щекотливость господина Бланшара, я прошу у него разрешения
напомнить, что ошибаться свойственно человеку и, если в его
природе существует что-либо готовое к по грешностям, наименее достоверное, – это, конечно, воспоминание обо всем скоро
75
преходящем, беглом и мимолетном, како вы, например, слова,
вскользь брошенные кавалеристом, про носящимся галопом.
В самом деле, разве нельзя предположить, что среди тысячи и одной басен, распространяемых в армии пресмыкающимися недоброжелателями де Риньи, майор Бланшар приписал ему слова, которые мельком услышал от совершенно
посторонних лиц? Без такого предположения чем объяснить,
что приводимая им фраза поразила только его одного? По чему
офицеры, находившиеся здесь же, о ней не ведают? Ка ким образом лица, к которым непосредственно обращался генерал,
передают смысл разговора иначе?
Итак, это единственное в своем роде показание не имеет
значения и стушевывается перед остальными.
Как ни грустно, но я не могу оставить первого, инкриминируемого тезиса, не опровергнув добавочного, так сказать,
обвинительного акта, который возник уже на пути следствия
и с которым воевать для меня унизительно, хотя и располагаю я большими данными, чем требуется, дабы вырвать его
с корнем.
Не раз приходилось мне упоминать о странном приеме
маршала Клозеля, когда, забывая должное в отношениях к обвиняемому, он старался в ущерб генералу де Риньи уси ливать
предубеждение, вместо того, чтобы с достоинством ожидать
приговора военного суда. С этой целью в числе оправдательных
документов, приложенных к его «объяснени ям», напечатал он
в газетах никому ранее не известный ра порт, заготовленный
для него полковником Дювивье, коман диром 1-го и 2-го африканских батальонов в бригаде де Риньи, где на генерале сосредоточено немало серьезных уко ров. Я не боюсь сказать, что
это самое вопиющее нарушение дисциплины и, может быть,
наиболее вредный пример, соз данный африканской армией.
Действительно, милостивые государи, как смотреть на
офицера, подающего рапорт не своему начальнику – законному посреднику во всех сношениях его подчиненных, а не-
76
посредственно главнокомандующему? Мыслим ли для вас
рапорт, направленный исключительно–и мы увидим сейчас,
как именно, – к осуждению действий начальника, к доносу
на него высшей власти и к возвеличению таким образом, на
чужой счет, собственных добродетелей? Но, если это позволительно, если полковник имеет право порицать своего генерала в секретном рапорте, последнему не известном и, стало
быть, остающемся без возражений, если он может обвинять
своего командира в неспособности и в более или менее серьезных промахах, то и генерал, очевидно, мог бы сделать то
же самое относительно главнокомандующего, адресуясь прямо к военному министру; эскадронный командир имел бы
право написать о своем начальнике полка, а субалтерн-офицер–об эскадронном? Каждый мог бы сказать: мой коман дир
не понимает ничего! Я все знаю лучше него. Как же, го спода
судьи, назвать подобные отношения? Разве такие до носы не
создали бы целого ряда ужасных, ясно нетерпимых интриг и
кляуз!? Их результатом не явилась бы полная де морализация
армии?!
Однако именно подобный рапорт господин Клозель опубликовал еще и в своей брошюре и кинул на улицу с ядови той
целью погубить генерала де Риньи!
Вот что я обязан был сказать о нравственной стороне документа. Рассмотрим, далее, излагаемые там факты.
Три обвинения констатируются в нем, а ради привлечения, наибольшего внимания два из них по указанию госпо дина
маршала старательно напечатаны курсивом. Несколько слов о
каждом порознь.
Первое. Описывая атаку на урочище Кудиат-Ати (которое
он называет Кодитати) 22 ноября, Дювивье выражается так:
«При виде огромного количества населения, выбежав шею из
Константины, следовало рассчитывать, что, если бы в этот
день весь авангард, предшествуемый несколькими разъездами, дружно атаковал высоту Кодитати, нам удалось бы про-
77
никнуть в город вместе с его жителями, или, по мень шей мере,
если бы ворота оказались запертыми, то произо шла бы ужасная резня, отражением которой могла быть не медленная сдача
города».
Таким образом, генерал де Риньи по догадкам только
обвиняется офицером своей бригады в неумении взять Константину или принудить ее к сдаче!
Не мне, господа судьи, делать стратегическую оценку нового способа захвата городов посредством вторжения атакующих войск в общей свалке с осажденными; предоставляю это
вам, лицам компетентным. Хочу разве ответить на вопрос и для
того воспользуюсь показанием майора Пессона, командовавшего одним из батальонов под начальством полковника Дювивье. По его словам и как вам уже известно, порох был подмочен, а потому наши войска ударили в штыки, и пози ция была
взята в мгновение ока. Сам Дювивье гово рит, что после этого
натиска «все вышедшие из Константины войска поспешно обратились в бегство, устремляясь в город в крайнем беспорядке». На деле все, по его собственному выражению, произошло
так скоро, что на поле битвы осталось только шесть убитых и
пять раненых. Что же именно хочет объяснить господин Дювивье, утверждая, будто атака высот Кодиташ велась недостаточно быстро и энергично?
Тем не менее, говорит он, весь авангард должен был
при нять участие в атаке. Допустим. Что же дальше? По заявлению майора Пессона и капитана Пулля оказывается, что
весь авангард в сущности и поддерживал атаку, но для обращения неприятеля в бегство вполне достаточно было приблизить одни первые роты стрелков. Чего же еще недоста вало?
Второе. По поводу приступа, имевшего место в ночь с
23-го на 24-е число, Дювивье рассуждает вновь:
«Данной атаке, на всем ее течении, никакой не было оказано поддержки с высот Кодитати, ни ружейным, ни артил-
78
лерийским огнем; обстоятельство – весьма неблагоприятное,
ибо некоторая диверсия против огня неприятельских батарей и крепостных орудий значительно сократила бы наши
поте ри».
Как же смотреть на подобное обвинение, если такое несчастное стечение обстоятельств было делом рук самого полковника Дювивье?
Обратимся в этом случае к свидетельству капитана
Пулля.
«Перед отъездом (говорит он в своем письменном показании, прочтенном во время заседания) полковник Дювивье поручил мне настоятельно просить генерала де Риньи не стрелять
по направлению к городу во время атаки, из опасе ния, чтобы
гранаты горных гаубиц, при больших отклонени ях, особенно
во время ночной стрельбы, пролетая над голо вами его войск,
не попадали в средину колонны и не увели чивали «таким путем смятения и беспорядка, неизбежных при столь опасном
ночном предприятии. Эта просьба нисколько не удивила меня,
потому что майор Шангарнье, которому атака была поручена
ранее, давал мне тождественное пору чение».
Вы помните, конечно, что это заявление удостоверяется и
майором Пессоном. Должен ли я после этого излагать печальные соображения, всякому понятные!?
Наконец, кто поверит, что в числе причин неудачи атаки полковник Дювивье видит то, что вместо надлежащей поддержки ее, определявшейся самой ее идеей, генерал «дал приказ 2-му легкому батальону (под начальством Шан гарнье) быть
наготове для ведения ее непосредственно и са мостоятельно».
«Не получи он, – продолжает Дювивье, – та кого приказа, он
весь день 23-го числа посвятил бы на реког носцировку левых
ворот крепости, о существовании которых ему было известно по различным сведениям. Занятый совер шенно другим, он
более не думал о средствах к успеху почет ной атаки, участия в
которой лишен был его батальон».
79
Разве не проглядывает во всем этом известного рода злопамятство в отношении генерала?
Третье. Начало отступления полковника Дювивье описывается так:
«Солнце уже взошло, и в походном лазарете продолжа лось
снаряжение раненых, когда в лагерь явился офицер 2-го легкого батальона, присланный майором Шангарнье к полковнику
с вопросом о причине медленности выступления; он сообщил,
что уже несколько времени тому назад 17-й лег кий полк, вместе
с кавалерией и генералом, двинулся в путь, обстоятельство, до
того совершенно неизвестное полковнику Дювивье. Тотчас же
понял он опасность своего положения, так как все вышедшие
из Константины войска могли оказаться у него в тылу. Он уже
заметил впереди себя очень внушительное скопление кавалерии близ слияния двух рек; предстояла задача или переходить
обе реки или же переправляться ниже их слияния по весьма
вязкой почве и перед лицом значительных неприятельских
сил. Приказав захватить остальных раненых, всего семь или
восемь человек, он с батальоном, сильно утомленным недавними потерями и громадным числом изувеченных, которых
люди принуждены были нести на себе, после бессонной ночи,
выступил немедленно в поход, в сопровождении части горной
артиллерии, еще более увеличивавшей лежавшую на нем ответственность, и двухсот человек 2-го легкого полка». Далее он
прибавляет: «По-видимому, только этим людям после огромных потерь пред городскими воротами и совершенно бессонной ночи суждено было не обнаружить никакого колебания,
ни малейшей боязни во время отступления с плато Кодитати в
виду войск Константины, с одной стороны, и многочисленной
кавалерии Ахмет-бея, – с другой, наконец, при условии, что
они чувствовали себя предоставленными на произвол судьбы
остальной частью бригады!»
Наконец, в своем письменном показании господин Дювивье имел смелость выразиться еще определеннее: «Я не могу
80
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]