Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Судебные речи французских юристов
.pdf
ний организма не оказывается. Это секрет природы, у нее есть
тайны непроницаемые; это глубокомысленная книга, разуметь
которую нам дано не всегда!
Обвинение совместно о экспертами вынуждено признать
свое бессилие и на следующем пункте: оно не может представить яда. Разве это не поразительный факт?! Зашита говорит:
вы не принесли дигиталина потому, что растительного яда обнаружить нельзя. Но ведь известны яды иные, доказываемые
воочию. Станем надеяться, что с будущими успехами наука откроет возможность констатировать употребление дигиталина
так же точно, как ныне устанавливаются признаки мышьяка
и прочих минеральных отрав; при настоящем же положении
знания обвинение бессильно доставить вам случай осязать
этот яд. Повторяю, обвинителям нельзя теперь настаивать:
«Вот он!» Труп имеет такой же вид, как бы отравления не существовало. А между тем прокурор обязан принести вам тем
сильнейший источник света, чем ужаснее требования предъявляет.
Лишенный доказательств и желая восполнить то, чего требует ваша совесть, удовлетворить необходимости, во имя которой вы сначала должны убедиться, а затем уже произнести
вердикт, прокурорский надзор обращается к таким средствам,
которые могут ввести в заблуждение, даже будучи применяемы наиболее выдающимися людьми. Берут паркет, уже вы мытый ранее, отыскивают на нем какие-то пятна и говорят:
«Это следы рвоты Пов!» Здесь начало и конец всего, чем располагает прокурор, он знать не хочет такого обязательного возражения: «Ничего не доказывает, что эти пятна исходят от госпожи Пов. Химические опыты над животными или бесцельны,
или недостаточны, а судебными прениями раскрыта лить их
слабость, несвоевременность и ошибочность».
Как! Невзирая ни на что, от суда присяжных требуют незыблемого убеждения? Как! В глубине вашей совести не найдется уголка, где могло бы укрыться сомнение? Как! Жизнью
181
человека позволительно играть таким образом? Но ведь ошибка возможна по всем направлениям; сама наука руководствуется одними догадками, мнения ученых столь же неустойчивы,
как и их знание, а вам советуют не колебаться!
Совесть присяжных пугают общественным мнением, говоря, будто оно следует за вами по пятам и кричит: «Поммерэ
– отравитель!» А! Если иные действительно так смотрели на
вопрос, то, конечно, потому, что переносили основание защиты не туда, где ему быть надлежит; что взгляды общества спутались и что под дурным впечатлением личности обвиняемого
стали рассуждать о научных вопросах среди гнета воспоминаний, оставленных следствием... Но я все-таки не боюсь, ибо я
вас знаю, понимаю, кто вы и как вы оцените факты дела. Я видел сосредоточенное внимание ваше, пока говорил, и, разумеется, не моя речь, а трудность задачи обусловливала таковое.
Думаете ли вы, что я не читаю на ваших лицах, не нахожусь в
духовном общении с вами?... Час тому назад, когда я проходил
через страховые договоры, разве были вы так же сосредоточены и взволнованы, как в данную минуту?
В настоящем процессе я отчетливо вижу две стороны.
Знаю, что в пределах одной прокурор, с его талантом, мог по
произволу метать в подсудимого тягчайшие обвинения. Но
небезызвестно также, что есть вторая и важнейшая часть, где
я могу идти с большей уверенностью, чем он, потому что на
его обязанности лежит указывать дорогу, он должен принести
и факел и огонь. Ему подобает устранить всякие завесы, все
барьеры. Позвольте же мне сказать вам, господин прокурор,
что никакой талант не может создать чуда. Вы не были чудотворцем и не будете!
Пусть этот человек – все, что вам угодно; да совершит он,
по уговору с Юлией Пов, спекуляцию, мной самим порицаемую, – я согласен. Докажите, что он ее отравил! Вы беспомощны! Ни одной улики нет у вас; не удалось вам принести яда и
не удастся! В вашем распоряжении остается собака, умершая
182
неизвестно от чего, и лишь из ее смерти вы заключаете о кончине Пов! Убедите ли вы суд присяжных?!
Я кончил, господа!
Повторять, насколько важно это дело, я считаю бесполезным. Представитель обвинительной власти не выходил за границы фактов, и я хочу подражать ему. Указывать, что настоящий процесс достоин вашего призвания?! Что хорошего? Ведь
я стою перед судьями и не могу не знать, до какой степени ваше
сердце обеспокоено, как глубоко задумываетесь вы, слушая
мои последние слова. Напоминать о семье этого человека?! Вы
о ней помните! Утруждать внимание ваше смертельной тоской
его отца и матери, отчаянием, которого я не могу успокоить,
безысходным горем, которое разделяю сам? Говорить о его
жене, рассказывать, что, когда в конце заседаний я считал себя
обязанным повидать ее, мое сердце разрывалось на части, что,
видя ее душевную чистоту и такую печаль, я не находил ни одного слова утешения для этой несчастной, ни сил выразить ей
все уважение и симпатию, меня волнующие? Не в этом дело!
Все это вы уже сказали себе сами, потому что у вас есть
сердце и потому что вы честные люди, потому, наконец, что
вам самим не чужда семья; вы знаете, как можно любить, и не
скрыты пред вами страшные испытания любящей души...
Но вот что я обязан напомнить еще раз, прежде чем сяду:
вы призваны истребовать у прокурора доказательства. Речь
идет об ужасном деле; мне известно все, что говорилось за
этими стенами, и я знаю, что если публика держит себя прилично, то ее симпатии не со мной. Но вы не должны обращать
на это никакого внимания, вы обязаны рассудить так, как если
бы Поммерэ был самым симпатичным из людей; требовать у
доказательств той же вескости, равной достоверности, одинаковой силы!
Спросите же: где яд?! Вам необходим факт, что Юлия Пов
приняла его; надлежит, чтобы отраву нашли в ней, и ничего
не надо искать вокруг нее раньше, чем найдете что-либо в ней
183
самой. Все, что вне ее, может зависеть от нее, но может быть и
другой источник...И, если не хотите карать обвиняемого за деяние, в котором он неповинен, – вы обязаны, по меньшей мере,
сказать прокурору: «Преступление не доказано». Угнетать же
свою совесть обвинительным приговором невозможно!
* * *
После резюме председателя присяжные удалились в совещательную комнату для разрешения двух вопросов:
1. Виновен ли Дезирэ-Эдмунд Кути де ла Поммерэ в том,
что в 1861 году в Париже при помощи средств, могущих нанести смерть, покушался на жизнь Серафимы Деммон, вдовы
Дюбизи?
2. Он же, Дезирэ-Эдмунд Кути де ла Поммерэ, виновен
ли в том, что в 1863 году в Париже через вещество, способное
причинить смерть, лишил жизни Юлию Франсуазу Тестю, вдову де Пов?
Вердиктом присяжных Поммерэ был оправдан по обвинению
в убийстве Дюбизи и признан безусловно виновным в отравлении
Пов.
Суд приговорил его к смерти.
Приговор приведен в исполнение 5 июля 1864 г.
Дело Бьер
Дело Марии Бьер слушалось Сенским окружным судом
с участием присяжных заседателей 5–6 апреля 1880 г. Мария
Бьер, певица, обвинялась в покушении на убийство своего любовника – богатого повесу Роберта Жантьена. Обстоятельства этого дела таковы. Мария Бьер после ряда неудачных
попыток попасть на сцену, наконец, получает место сначала
в одном из концертных залов Бордо, а затем в Биаррице. Ее
выступления в обоих этих городах имеют некоторый успех,
она начинает завоевывать внимание публики, о ней начинают говорить как о талантливой актрисе. В это время она зна-
184
комится с Жантьеном. Обходительные манеры Жантьена, его
любезность, внимательность, а также привлекательная наружность нравятся Марии Бьер, и она вскоре начинает понимать,
что серьезно увлечена Жантьеном. Последний, в свою очередь,
старается всеми силами расположить Марию к себе. Причем,
если Мария Бьер верит Жантьену и надеется, что их взаимные
симпатии приведут к браку, то Жантьен об этом и не думает.
Он смотрит на Марию Бьер как из предмет своего очередного увлечения. Наконец, после того, как Мария забеременела
и сообщила об этом Жантьену, тот сначала намеками, а затем
открыто объявляет ей, что не сможет связать свою судьбу с
ее судьбой, и предлагает искусственными методами прервать
беременность. Бьер, обещая это выполнить, медлит с абортом,
надеясь, что рождение ребенка будет способствовать дальнейшему скреплению их связи. Однако этого не случилось и
после рождения у Бьер дочери. Напротив, рождение ребенка
окончательно отталкивает Жантьена от Марии. Измученная
своей безысходной любовью, Мария Бьер ослабляет внимание
к дочери. Вскоре дочь умирает, кроме того Мария Бьер в период беременности лишилась голоса. Таким образом, она сразу
теряет все: ребенка, голос, любимого человека. В то же время
Жантьен продолжает вести привычную ему жизнь молодого,
удачливого повесы. Все это приводит Марию Бьер в состояние
крайнего отчаяния. Она решает убить Жантьена, но выстрел
только легко ранил его. Лашо, защищавший Марию Бьер, в качестве мотива преступления указывает на месть Жантьену за
то, что тот, войдя в ее жизнь, в течение 1–1,5 лет обманным путем лишил Бьер положения, счастья будущего. Для обоснования этого Лашо анализирует весь процесс взаимоотношений
Бьер и Жантьена, красочно оттеняя выгодные для его подзащитной обстоятельства и густыми красками рисуя присущие
Жантьену отрицательные качества. Делает он это весьма умело, с присущей ему энергией и талантом, однако чрезмерно
настойчиво, в результате чего его выступление местами напо-
185
минает обвинительную речь против Жантьена. Но, как уже отмечалось, французские адвокаты нередко прибегали к такого
рода приемам. В данном случае этот прием оказал Лашо желательную услугу; присяжные, не без влияния Лашо, вынесли по
делу оправдательный вердикт. Надо сказать, что речь Лашо в
этом процессе представляет интерес и с социальной стороны:
он довольно ярко изображает в ней представителей так называемого «света» французского общества, показывает пагубное
влияние на общество привычек этого «света», подчеркивает резкий контраст между «светскими верхами» и простыми
гражданами, живущими собственным трудом. В защитительной речи Лашо весьма удачно использует письма подсудимой,
ее дневники, а также сохранившиеся письма потерпевшего.
Очень тонко, с присущим ему юмором, защитник отводит ряд
пунктов обвинения. Не обошлось в речи и без любимого приема Лашо – реверансов по адресу присяжных.
Речь Лашо по делу Марии Бьер, несмотря на ее небольшой
сравнительно объем, весьма содержательна; она насыщена
фактическим материалом, хорошо обработана литературно,
достаточно убедительна по использованному в ней доказательственному материалу. Она, бесспорно, может, быть отнесена к числу удачных судебных выступлений этого виднейшего французского адвоката.
Речь по делу Бьер
Милостивые государи!
Никогда я не встречал женщины, более несчастной и более достойной сожаления, чем моя клиентка! Прямая в идеалах
своих, благородная в страстях, она любила добро. И вот она
здесь, на скамье подсудимых, неутешная, падшая, ни на что не
имеющая надежды в этом мире!
Каким же образом мог столь резко измениться человек,
по природе искренний, кроткий, богато одаренный! Хотела ли
186
она согрешить во имя злого умысла или же уступила роковому
влечению, изнемогая под бременем отчаяния и безысходного
горя?
Вот задача, достойная вас, господа присяжные!
Я укажу, откуда пришло несчастье, кто причинил его, и
надеюсь, что, выслушав меня, протянете вы руку помощи этому юному созданию и дадите ему силы подняться.
Займемся же этим вопросом, могу вас уверить – он немало
поучителен...
Мария Бьер – дочь почтенных родителей: отец ее уже 27
лет служит на одной из южных железных дорог и пользуется
величайшим уважением. Вас уверяли, что в семье он не имеет
никакого значения. Я видел его только в слезах и не берусь о
его уме судить, но зато поручусь, что у него чистая душа и доброе сердце.
Мать!... Относительно нее вы были жестоки, господин
прокурор! Разве женщина, столь суровая в делах чести, не заслуживает сострадания? Говорят, что она сходила с ума, – верно. Но я обращаюсь к вашему сердцу: стоит ли упоминать о
подозрении, которое одну минуту тяготело над ней?
Вот что случилось некогда: заходит она в магазин, покупает пару перчаток и, думая, что расплатилась, уезжает. Подвергнув ее исследованию, психиатры убедились, что она действовала бессознательно, и тем все кончилось...
Мария Бьер долгие годы отличалась поведением безупречным; 36 свидетелей, допрошенных по требованию обвинителя (за что я ему очень благодарен), оставляют ли малейшее
сомнение? Все, единогласно и наилучшим образом, говорят о
подсудимой. Да, она вела жизнь артистки, вращалась в такой
среде, где почти невозможно избегнуть бесчисленных опасностей. Тем больше ей славы: она прошла мимо порока, не заметила его и осталась чистой.
Есть в деле показание госпожи Бернарди, вызванной из
Лиона; с точки зрения морали она ни в чем не могла обвинить
187
мою клиентку и упрекнула только за гордость. Услышав здесь
протокол своего допроса на предварительном следствии, она,
по-видимому, удивилась. Композитор Самуил Давид объяснил нам все, заметив, что «манеры госпожи Бернарди не могли
нравиться госпоже Бьер».
Была также допрошена старушка Рипальмонди из Бордо,
больная и полупомешанная. Ее рассказы сводятся к жалкой
болтовне кумушек в городском захолустье. Даже сама госпожа
Рипальмонди закончила свою речь словами: «Я всегда смотрела на эти слухи как на сплетни». Значит, не стоит и говорить о
них.
Таково прошлое Марии Бьер, и мне никогда еще не доводилось защищать человека с подобной репутацией...
В Париже она поступила в консерваторию; у нее есть, или,
лучше сказать, был талант. Как мать она лишилась дочери, как
артистка потеряла голос!
Нет цели устанавливать точную степень ее дарования, но
самый факт бесспорен. Все, ее знавшие с этой стороны, согласны, что она понимала музыку и не боялась труда. Артистка надеялась на получение первой награды, ей присудили вторую, и
она решилась уйти.
Давала затем несколько концертов в провинции, а в Бордо имела громадный успех. Амбруаз Тома снабдил ее рекомендательным письмом к Бордосскому мэру Брошону, усердному
любителю музыки. Вот ответ, где Брошон передает свои впечатления:
«Бордо, 19 января 1873 г.
Дорогой и знаменитый друг!
Спешу вновь известить вас, я говорю – вновь, потому что
вы уже, вероятно, получили мою телеграмму, – ваша интересная протеже имела огромный успех. У госпожи Бьер было
много шансов на неудачу: могли вредить ее молодость, красота, наконец, то обстоятельство, что она – уроженка города
Бордо. Здешняя публика – а ее стечение было громадно (пере-
188
полненная зала вмещала до 1800 человек, из них, по крайней
мере, 1200 дам) – крайне осторожна, весьма недоверчива ко
всему, что, вне истинного призвания, может увлечь и произвести впечатление. Мадемуазель Бьер победила все трудности,
преодолела все препятствия; самые ледники растаяли перед
ней!
Сначала ее грация и простота, природная увлекательность и милая улыбка хорошенького ротика, а затем очаровательная гибкость и верность ее красивого голоса, удивительная чистота произношения, словом, богатые дары природы,
благодаря пониманию артистки и отличной школе, хорошо
направленные, – все это овладело нашей требовательной публикой, чрез посредство ее ушей и глаз. Вызовы были так многочисленны, аплодисменты так дружны и громки, что я не
ошибусь, если назову их настоящей овацией в честь молодой
художницы».
Вот еще отзыв господина Дарнея: «Госпожа Бьер, – писал
он Амбруазу Тома, – совершенно оправдала вашу рекомендацию. Она – искусная певица и с музыкальной душой; соединение этих двух качеств не замедлит привести ее на вершину
артистической карьеры».
Стало быть, красота, привлекательность, талант, добродетель – вот чем природа одарила Марию Бьер.
Незадолго до поездки в Биарриц она, по отзыву Самуила
Давида, была приглашена Гумбертом с жалованием 1000 франков в месяц.
С такими-то надеждами госпожа Бьер отправилась в Биарриц. Господин Жантьен упрекает ее в кокетстве; но на этом
пункте, как и на всех остальных, он защищается плохо. Господин Окуан, адвокат, старинный и безукоризненный друг семьи
Бьер, заметив ухаживание Жантьена, с которым тоже был знаком, сделал по этому поводу, как честный человек, следующее
замечание, – прошу его запомнить: «Напрасно вы трудитесь,
мой милый, все ваши усилия пропадут даром».
189
И тем не менее дон-жуан достиг своей цели. Какими средствами? Вы не хотели ознакомиться, господин обвинитель, с историей возникновения этой связи, – пробел, который мы сейчас восполним.
Было бы невеликодушно с моей стороны клеймить Жантьена чересчур строго, однако я должен обрисовать его, хотя
бы в нескольких кратких чертах.
Легкомысленный эгоист, Роберт Жантьен смотрел на
жизнь с точки зрения удовольствия и ненавидел все, что налагает обязанность или говорит о долге, – словом, принадлежал к
тому классу людей, которые признают одни лишь мимолетные
связи; для него и ему подобных любовь есть материальное обладание. Такова привязанность, на которую способны эти господа. И если несчастный случай натолкнет их не на продажное
существо, а на женщину с сердцем, связь с ней не вызовет в
них ничего, кроме раздражения и скуки; привязаться к такой
женщине, хотя бы слегка, – это значит, как они говорят, «попасться впросак» – выражение, употребленное им даже здесь,
среди суровой обстановки суда.
Итак, сойдясь с обвиняемой, господин Жантьен «попался
впросак»! Мария Бьер была порядочная девушка, она боролась, прежде чем отдаться, а если отдалась, то в надежде, что
ее ожидает серьезная, искренняя любовь, достойная порядочного человека!
Мой противник упоминал о честолюбивых замыслах; он
не допускает, чтобы молодая особа из хорошей семьи, даровитая артистка с блестящим будущим, могла надеяться стать со
временем госпожой Жантьен. По его мнению, общественные
условия и различие в материальном положении являлись для
этого брака неодолимыми препятствиями.
Мне жаль прокурора, когда он не в состоянии понять, что
молодой человек, поставленный независимо и владелец 80 000
франков годового дохода, имеет полное право предложить
свое имя честной и любимой женщине – матери его ребенка.
190
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]