Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Судебные речи французских юристов
.pdf
Господин Жантьен в самом деле не таков. В качестве красивого и элегантного человека он пользуется своим досугом
исключительно для того, чтобы завлекать и обманывать женщин. На его дороге попалась несчастная девушка, и он воспользовался ее минутной слабостью...
А! Пусть другие преследуют ее, клеймят и позорят; мне
она не внушает ничего, кроме жалости.
Она сама лучше меня расскажет об этом обстоятельстве: «Молодость моя прошла. Я жила в Биаррице, среди великолепной природы; чары любви опьянили меня... Все увлекались вокруг... уступила и я... и перестала быть честной
девушкой!...»
Победы, в которых Мария Бьер не имела недостатка до
встречи с Жантьеном, ее не удовлетворяли и вызывали одну
разве скуку. Она мечтала о привязанности глубокой, серьезной, благородной. На горе себе, она поверила. Что же
делать!...
Как и следовало ожидать, эта связь не имела для нее характера приключения, в котором не сознаются; у меня в руках
письма, и их не мешает почитать. В первый раз в жизни господин Жантьен ухаживал систематически. Прослушав эту переписку, вы убедитесь, что Мария Бьер имела право надеяться.
Вот первое письмо, ей адресованное:
«Октябрь 1877 года. Замок Тюсталь.
Моя дорогая малиновка!
Я не хотел писать вам до возвращения в прекрасный Тюсталь, где я провел детство и где начались мои радости и заботы.
Чудная местность располагает к мечтательности; грудь жадно
вдыхает деревенский воздух; сердце переполняется довольствием и счастьем; здесь невольно чувствуешь себя хозяином
людей и земли, тебя окружающих...
Чем больше думаю о незабвенных днях, проведенных с
вами, мой дорогой друг, тем сильнее проникаюсь чувством
признательности за ваше прелестное отношение ко мне. Я был
191
гак одинок, когда познакомился с вами, а теперь сколько волшебных грез, сколько заветных упований!
Скажу без всякой лести, вы – самая очаровательная женщина, которую я когда-либо встречал. Вы – сама честность,
симпатия, благородство. Я знал много светских девушек, но ни
одна из них не была так богато одарена, как вы; клянусь, вы –
маленький феномен!
Какой восторг свидания ждет нас 16-го. Когда я с вами,
я чувствую, что становлюсь лучше, подымаюсь в своих собственных глазах.
От последнего дня, пережитого вместе, у меня осталось
чудное воспоминание, что-то вроде опьяняющего аромата, который навевает на меня упоительные мечты!
Вспоминаете ли иногда о вечере в Сан-Себастиано?... О
первом поцелуе после стольких просьб и отказов?
Смелей, моя нежная малиновка, побольше доверия ко мне,
и будущее наше!
Никогда вы не встретите друга более искреннего, более
надежного, и если в моей власти дать вам хотя немного счастья, я буду к этому стремиться всей душой.
До свиданья, мой дорогой друг! Напомните обо мне вашей
сестре, которая, надеюсь, скоро станет нашим общим другом,
и примите тысячу жгучих поцелуев от преданного вам
Жантьена».
Напоминает ли, в свою очередь, это письмо вам нравы
полусвета, где господин Жантьен, по его собственному, не раз
повторяемому признанию, пользуется репутацией «любезного» человека? Нет, подобным языком говорят о любви только
с честной девушкой; Жантьен любит ее за нравственную чистоту и величие души. Он стал лучше с момента, когда встретил
ее, – возвысился пред самим собой!
Но это письмо не единственное. Полюбив впервые, Мария
Бьер трепетала за свое счастье. Нет, в ее сердце и радость, и яд
сменяли друг друга...
192
Послушаем далее.
«7 октября 1877 г.
Милая пташка!
Отправив письмо, я очень боялся, как бы вы не нашли его
чересчу р серьезным, а между тем я не мог говорить с вами иначе.
Этой идеей увлекся я тем легче, что вы достаточно узнали
меня, дабы усвоить за мной право говорить серьезно и разрешить мне указание, что путь, которым я с вами иду, требует
подобного разъяснения. У меня слишком мягкое сердце, чтобы не уразуметь, до какой степени громадна жертва, которую
вы готовы принести мне, и если я все-таки принимаю ее, то
лишь с твердым намерением убедить, что пред вами не черствый эгоист. С нетерпением ожидаю ответа, хотя и предчувствую его содержание.
Значит, до скорой встречи, моя голубка; как мне хочется
вас видеть! Заранее наслаждаюсь нашим свиданием с глазу на
глаз; мы его заслужили долгой сдержанностью, к которой нас
обязывало постоянное присутствие вашей матушки. У меня
столько новостей передать вам!
Весь искренне ваш Роберт».
Не правда ли, дело совершенно ясно?... Я мог бы умножить
цитаты, если угодно.
Стало быть, они любят друг друга любовью открытой и
серьезной; правда, о браке еще нет речи. Подсудимая признает
это. Но и она еще вдали от милого возлюбленного, который
пока владеет лишь ее сердцем. Роман только начинается. Свидание назначено в Париже на 16 октября. Мария Бьер идет
на него с доверием. «16-го, во что бы то ни стало! – пишет ей
Жантьен. – Всю ответственность принимаю на себя; даю вам
слово благородного человека».
Она идет, обманув мать; господин Жантьен берет ее, при-
водит к себе в дом... и она ему отдается... Конечно, здесь нет
насилия. Девушку обольстили, – вот и все! Она пожертвовала
собой, – все отдала: сердце, пыл молодости, весь огонь жизни!
193
Могла ли думать она, – я вас спрашиваю, – что к ней отне-
сутся как к тем скверным женщинам, которых приглашают на
одну ночь?... Я помню ваши слова, господин прокурор: «Она
не была наивной девочкой, – сказали вы, – уже десять лет прожила она в театральном мире и хорошо разумела, чего ждет
от нее господин Жантьен». Уверены ли в этом вы, господа? 28
лет? Тогда ей было ровно столько. А когда девушка трепещет
сдержанной страстью, – это возраст, наиболее благоприятный
для вечной любви!
Мария Бьер любит безумно, хотя и сознает, что должна
работать, и намерена ехать в Брюссель, коль скоро ее возлюбленный отправится в Алжир. Она гордится перспективой труда и счастлива, что живет радостной жизнью сердца. Но с господина Жантьена довольно. Он уже пресытился.
17 января 1878 г. он пишет ей из Флоренции письмо, тон
которого заставляет предполагать, что он имеет в виду уличную самку. Это первое предостережение несчастной девушке.
«Флоренция, 17 января 1878 г.
Моя милая Миньона! Как вы поживаете? Довольны ли
своей новой обстановкой? Как идут репетиции!?
Мне было очень жаль, что наша тяжелая разлука вызвала
в вас такое отчаяние. Я, напротив, вам буду вечно благодарен
за то, что имел возможность внушить вам такое сильное чувство.
Теперь вы опять на холостом положении; свободны как
воздух, полная хозяйка своих действий и, в недалеком будущем, повелительница восторженной и боготворящей вас публики! Здесь именно великолепные стороны вашей трудной карьеры. Тернистую часть ее вы уже перенесли с достоинством.
Скоро, скора начнут вам сплетать лавры, которых и желаю от
всего сердца.
Что касается меня, то наше путешествие очаровательно.
Выехав из Парижа 14-го вечером, мы провели ночь изрядно;
затем сытно позавтракали в Марселе и в 6 часов приехали в
194
Монте-Карло, наш первый этап.
После обеда отправились в игорный зал, где я поставил
луидор на №32 – цифру моего возраста и, к удивлению товарищей, выиграл. Мне заплатили ставку 35 раз. Думаю, вы и оттуда слышите их восклицания: «Как ему везет!» и т. д. Шлю вам
тысячу поцелуев...
Роберт».
По его мнению, сказанного было достаточно; а она – она
не поняла решительно ничего из тайного смысла этих фраз!
Занялась репетициями и, безусловно, каждый день писала
Жантьену; он сохранил только два или три письма, где речь
шла о деньгах. Послания любви или те, где говорилось о вытравлении плода, он предпочел сжечь...
Мария Бьер, значит, в Брюсселе и, к своему ужасу, видит,
что беременна... Вдруг теряет голос. Испуганный директор,
господин Гумберт, сообщает новость композитору, а этот не
дает ей покоя, допрашивая: «Что с вами?» Она сама не понимает; путем нечеловеческих усилий борется с ежедневно упадающими звуками горькой песни своей, подозревает роковую
тайну и, наконец, решается промолвить: «Может быть, я беременна?»
Ангажемент потерян. Между тем Жантьен совсем не хочет
иметь ребенка. Помилуйте, – это поставит его в глупое положение среди товарищей; его поднимут на смех. И вот он объявляет, что их любовь может продолжаться только под одним
условием: детей быть не должно! Как жаль, что господин Жантьен не сберег писем, относящихся к этому периоду!... Чтобы
не раздражать его, она прибегает к уловкам, достойным порицания, но не преступным. В ней борются два чувства: привязанность к близкому человеку и материнская любовь.
Начинается комедия в переписке, где Мария говорит, что
с целью произвести выкидыш обращалась к акушерке... Господин Жантьен, очевидно, поощряет эти меры. Строгое осуждение вызывают они с его стороны только тогда, когда не уда-
195
лись. Не негодует на поступок своей любовницы, а благодарит
он ее.
Вот письмо из Неаполя.
«Неаполь, 30 января 1878 г.
Ваше письмо застало меня здесь; мы уехали из Рима два
дня тому назад, и это объясняет, почему запоздал мой ответ.
Я недоволен: у вас слишком мало энергии. Но оставим проповеди.
Надеюсь, что все тревоги ваши теперь рассеялись и что
глубокое замешательство обусловливалось только сильными
впечатлениями, вами испытанными в течение этого месяца.
Если же ошибаюсь я, – мужайтесь, мой бедный друг! Помните,
что, где бы ни был, я откликнусь на ваш призыв!
Главное – спокойствие! Отдайте себя всецело искусству и
не смущайтесь ничем.
Целую вас крепко. Роберт».
Еще письмо, от 20 февраля. Жантьен думает, что все кон-
чено. Мы скоро за ним последуем в Париж, где недостатка в
указаниях, вполне очевидных, не будет, но и теперь на ход событий уже брошен свет...
«Бона, 20 февраля 1878 г.
Милая Миньона! Письмо ваше, которого я ожидал с жи-
вейшим нетерпением, наконец, прибыло в Тунис, к счастью,
еще до нашего приезда. Увы, нежный друг, сердце мое рвется
на части при мысли, что я – виновник стольких печалей. Как
вы должны меня проклинать! А между тем разве я не озабочен вашей будущностью и дебютом, от которого она всецело
зависит. Не мне высказываться по поводу решительного шага,
вами предпринятого. Быть может, великодушие увлекло вас
несколько далеко. Но мое письмо дойдет слишком поздно,
чтобы воспрепятствовать чему бы то ни было... Что сделано,
то сделано! Главное, хороните концы – это в личном вашем интересе; зачем себя компрометировать напрасно?... Прощайте,
дорогой друг. Тысячу добрых воспоминаний. Страстно желаю,
196
чтобы следующее письмо принесло известие о прекращении
всех ваших скорбей и беспокойств.
Роберт».
История разгорается. К чему направлены мои доказатель-
ства? К тому, что в Брюсселе госпожа Бьер истязала себя, повинуясь этому человеку.
Вот еще письмо, от 12 марта 1878 г.
«Несчастный друг мой! Я не предполагал всех этих ослож-
нений! Как я сочувствую всему вашему горю! Ваше письмо навело меня на горькие размышления, и я пришел к сознанию
своей вины. Зачем было нарушать ваш сладкий покой, когда
в данную минуту я бессилен вознаградить вас, как вы того заслуживаете? Быть может, ваша матушка была права; действительно, – я злой гений ваш. Так сильно желая облегчить вам
сценический успех, именно я остановил вас на первой его ступени. Не понимаю, из-за чего могли вас так мучить и не прийти к ожидаемому результату. Подобный промысел заслуживает строгой кары.
Роберт.
Непременно сожгите всю эту переписку; вы еще не знаете,
каких она может нам стоить хлопот!»
Следовательно, он не порицает своей любовницы за то,
что она пыталась сделать выкидыш; напротив, говорит о ее
великодушии. Рассчитывает, что все кончено. А когда дело не
выгорело, то, по его мнению, выходит скверно, что полиция
терпит такую неискусную специальность. Затем вдруг оказывается, что неудача в Брюсселе обусловливалась нежеланием
самой Бьер...
Вернувшись в Париж, господин Жантьен посылает девуш-
ку к доктору, требует, приказывает...
Вот как на предварительном следствии говорит об этом
подсудимая:
«Наступил пятый месяц моей беременности. Вы не може-
те оставаться в этом положении, – говорит он, – ваш ребенок
197
никогда ничем для меня не будет. От него надо отделаться. У
такого-то аптекаря вы получите адрес такого-то доктора. Ступайте к нему, скажите, что вы артистка и что рождение ребенка
разобьет вашу карьеру. Он пропишет лекарство, которым вы
избавитесь от беременности. Я испытал это на одной из моих
прежних любовниц, раньше. Не называя меня, прибавьте, что
он уже оказал мне услугу. В то время как он учил меня, бедную,
встрепенулся во мне ребенок.
– Роберт! – воскликнула я. – Это бог меня предостерегает,
нет, я не убью своего дитяти!
– В таком случае я порву с вами; если вы любите меня,
– докажите!»
Уступая насилию, несчастная женщина идет к врачу не с
целью выкинуть, а чтобы не перечить любимому человеку.
Так именно формулирует она свое против него обвинение
и в доказательство приводит сцену у медика, а равно свои признания нескольким свидетелям.
Правда ли, что Жантьен указал доктора? Этого он сам не
отрицает. С какой целью! «Я не мог направить ее ни к ее, ни к
моему врачу», – заявляет он. Но почему же остановились вы на
враче известной специальности?
У вас тяжелая рука, господин Жантьен!...
Только с дурным намерением могли вы послать ее к до-
ктору. Будучи лишь на пятом месяце беременности и чувствуя себя вполне здоровой, она совсем не нуждалась в медицинской помощи. Значит, вы домогались вытравления
плода, – выбор специалиста не допускает в том никакого
сомнения.
По сведениям полиции этот доктор – прусский выходец,
купивший себе диплом за границей.
Вот к какой личности направил свою возлюбленную гос-
подин Жантьен. Намерение очевидно. Что же случилось у господина Рауха?
Он нашел, что ее предложение совершенно просто и ес-
198
тественно. Сначала, говорит Мария Бьер, он потребовал от
1800 до 2000 франков, потом, узнав, что она артистка, пригласил ее сесть за фортепиано и проаккомпанировать ему арию из
«Вильгельма Телля», а после пения объявил, что сделает операцию даром.
Доктор Раух не отвергает беседы, но в свое оправдание не
прочь уверить, что имел в виду лишь выиграть время и, напугав госпожу Бьер, помешать ей обратиться к другому лицу.
Как бы ни было, преступление, к счастью, не совершилось. Но
допустите ли вы, что все изложенное произошло без участия
господина Жантьена?
Чтобы принудить его отступиться от своих требований,
Бьер сказала, что операция будет стоить 3000 франков, – выдумка очень удачная, ибо, по собранным сведениям, господин
Жантьен пользуется в светских кружках реноме субъекта весьма корыстолюбивого. Единогласный отзыв, что он узкий эгоист.
Его главная забота направлена к тому, чтобы избежать ма-
лейшего колебания своих привычек, всего, что могло бы причинить ему какое-либо волнение.
Но что нам за дело до всего этого!
Важно знать, посылал ли Жантьен Марию Бьер к доктору,
а этот последний требовал ли известной суммы за операцию
вытравления плода.
Жантьен и доктор Раух признают и то, и другое.
Наконец, есть третьи лица, пользовавшиеся доверием
обвиняемой; это Обри и его жена, привратники дома, где она
проживала. «Он ужасен, омерзителен!» – вот как отзывалась
она о Жантьене в их присутствии. Бедная женщина! Она искала сострадания и не нашла его нигде, за исключением конуры
дворника! «Он хочет, чтобы я сделала выкидыш», – со слезами
повторяла она госпоже Обри.
Зачем она это говорила? Она, обожавшая Жантьена?
Испуганная привратница сообщила обо всем мужу, кото-
рый начал расспрашивать подсудимую: «Да, это правда, – от-
199
вечала она, – но только я не хочу».
Буквально то же удостоверяет подруга Марии, почтенная
госпожа Делорм; она отказалась принять участие в романе господина Жантьена и служить ему посредницей. Мыслимо ли не
верить ей?
Остается еще господин Одинэ, бывший опекун Жантьена.
Ему не худо пожалеть о себе и о той печальной роли, которую
сыграл он здесь, пред вами.
Он взялся быть доверенным тайн и утешителем этой горе-
мычной девушки, когда она ему открыла свое намерение произвести выкидыш. Разумеется, не забыли вы повествования
господина Одинэ, данного на очной ставке с подсудимой.
Из протокола явствует, что господин Одинэ показал лож-
но.
Понимая, что его искренность и откровенность поведут
за собой моральную смерть Жантьена, он совсем растерялся.
«Говорите, говорите правду»! – настаивала Бьер. В глубоком
смущении, он не находил другого ответа, как «Я не помню ничего».
Он не помнит о намерении вытравить плод!...
«Во все время очной ставки, – удостоверяет следователь, –
Одинэ обнаруживал величайшее замешательство; ему, очевидно, не хватало голоса. По нескольку раз приходилось Марии
Бьер повторять свой вопрос; но даже тогда он отвечал путаясь
и с крайними затруднениями. Подписать протокол отказался.
На другой день его смятение возобновилось. Настигнутый замечанием обвиняемой: «Вы говорили о легкомысленных словах, сказанных господином Жантьеном; в чем они заключались?» – господин Одинэ опускает голову и молчит... Наконец,
как бы уступая насилию, соглашается подписать свое показание».
Прибавим, что он нарушил свое честное слово.
В интересах предстоящего допроса и дабы обеспечить
правдивость объяснений Жантьена, господин Одинэ обещал
200
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]