Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Судебные речи французских юристов
.pdf
Наоборот, девушке Гюильманд она рассказывала, что с
целью вознаградить ее за утрату картины Гоббемы1 Поммерэ
имел в виду расходовать на предприятие 20 000 франков ежегодно, а через восемь лет она-де извлечет отсюда капитал в
600 000 франков. Откуда могла взять она это?!
Таковы причуды и странности ее характера, на которые
обращаю внимание с умыслом, дабы не придавали вы особого
значения тем или другим ее словам.
Дочери своей, Фелицате Пов, она говорила, что если умрет, то Поммерэ потеряет все взносы. Буквально то же слышала от нее госпожа Майль, о чем и показала пред вами.
Глядите же: задача усложняется так, что с целью добиться,
наконец, о чем именно думала она и чего скрывать не хотела,
один выход – надо воскресить эту бедную женщину... Сквозит
ли искренность в ее речах? Если она лгала, то все ее рассказы, очевидно, безразличны, а фаланга свидетелей, прошедшая
здесь, отражает лишь эхо ее неправды. Разве можно верить,
когда нескольким лицам, по их удостоверению, Пов сообщила
одно и то же; но если, повествуя о вещах заведомо вздорных,
она сегодня говорит так, а завтра иначе, какое доверие можно
питать к ней?
При таких условиях не признаете ли вместе со мной,
что нет возможности следовать за умом, который блуждает по всем направлениям, и что избирать его мрачную дорогу, не зная, куда заведет она, было бы, по меньшей мере,
странно.
Изложенное приобретает еще большую очевидность, когда вспомним о падении, о выдуманном ею ушибе на лестнице;
подробности, к нему относящиеся, Пов доверила целой массе людей. Предупреждать длинный ряд свидетелей, что я, дескать, задумываю скверный изворот, да это ведь ни с чем несообразно! Сказать, что хочу «объегорить» восемь страховых
обществ, – не пустяки, господа!
1
Известный голландский художник XVIII века.
141
Подумай минуту, и она должна была уразуметь, что могут
донести и что компании примут меры немедленно!
Между тем, раскрывая свои надежды всякому, она хвастает не только пред сестрой и близкими подругами, но и пред
своей кухаркой Пьетерс, не таится даже от соседки Делетр.
Вы говорите, что падение – пустая выдумка. Да разве Пов
говорила о ней всем одинаково? Каждый ли раз неизменно,
ссылаясь на кота, будто бы уронившего раму? Далеко нет, и в
этом отношении была обманута не одна из ее собеседниц. Мы
слышали, например, от Делетр, что, если верить Пов, ей советовали притвориться больной, так как этим путем она легко
приобретет желанный доход. Но та же Делетр объяснила: «Она
жаловалась, что упала с лестницы и ушиблась вот здесь, причем указала на место под ложечкой». Растолкуйте же мне, если
можете, из-за чего эта женщина, заведомо для окружающих
хворая притворно, старается найти подругу, у которой могла
бы встретить сочувствие; зачем же, далее, говорю я, она лжет и
пред Делетр об основном факте своего притворства?
Думаете ли вы, что подобное отравленное ложью доверие
выпало на долю одной Делетр? Послушайте госпожу Майль,
от которой, в свою очередь, не скрывалось, что болезнь притворна. «Юлия Пов жаловалась мне, – говорит свидетельница,
– так: я упала, а доктора, с которыми советовалась, объявили,
что это и есть причина моей опухоли».
Изучая производство по настоящему делу, я, признаюсь,
был поражен такими разноречиями. Не утверждаю, будто Пов
не хотела притворяться больной; наоборот, вижу, что она даже
писала об этом, а ее письмо к Риддер я понимаю одинаково с
прокурором. Откуда же подобная неосторожность? Во имя каких расчетов? Ничего не разумею! С какой целью разоблачала
она всю грязь ухищрений своих? Пусть объяснят мне другие.
Где цель подобной болтовни пред всеми окружающими? Непонятно, система – явно безрассудная, потому что, едва страховые правления узнают о ее надеждах, о том, к чему она так
142
энергически стремится, она бесповоротно теряет всю выгоду
стольких уловок!
Это меня долго занимало, и, размышляя, я подошел к переписке, которая лежит здесь, на столе вещественных доказательств. Ознакомившись с ней вовремя, я теперь, как и прокурор, читать ее перед вами не стану; а между тем она довольно
удивительна! Обвинение утверждает, что ее автор – Поммерэ.
Мне позвольте заметить, что с его стороны было бы очень неловко поступать таким образом. Раз не отрицается за ним некоторая степень развития, надлежит признать, что подобных
вещей он диктовать не мог.
В переписке, не скрываю, есть места трудные. Согласен,
что не совсем обыкновенно пересылать в несколько приемов
за одни сутки 10 000 франков женщине, хотя бы она их требовала, порознь. Я никогда не пытаюсь насиловать своего
разума. Но там усматривается ряд иных подробностей, столь
же непонятных или еще более странных. Полагаю, что такую
переписку можно приурочить, с одинаковой вероятностью, к
мошенничеству относительно страховых обществ, как и к любому преступлению.
Независимо от сего, кому именно говорила Пов, что письма продиктованы? Прокурор, конечно, без намерения допустил здесь ошибку. В действительности покойная ни с кем не
беседовала о письмах, ей будто продиктованных Эдмундом
Поммерэ, на тему страхования. В этом смысле говорила она
лишь о тех двух письмах – одно к отцу, другое к сестре, которые были отправлены по почте в день ее смерти; там она
точно признала, что писала их, обливаясь слезами, за пять
или за шесть недель ранее и что ей тяжело огорчать родных.
Вспоминая пред свидетелями, как Поммерэ диктовал ей разные, касающиеся полисов бумаги, она не сообщала, однако,
никому – стало быть, ни девушке Гюильманд, ни своей дочери Фелицате, будто он же продиктовал и 23 письма, которые
находятся в руках прокурорского надзора. Фелицата пока-
143
зывает, что 12 ноября мать предупредила ее о приходе Поммерэ, о его желании написать кое-что и потребовала письменные принадлежности, но ей неизвестно, был ли Поммерэ в
этот день.
Вот почему переписка меня удивляет немало. Я спрашиваю, как могло случиться, что, ведя ее, Пов не сказала никому ни слова; о письме к сестре, о другом к отцу, о страховых
контрактах, о передаточных надписях беседовала много раз, о
целых же 23 письмах – ни звука! Факт странный, и, думаю, он
поразит вас, как удивил меня.
Не хотелось бы останавливаться на письмах к родным теперь же. Тем не менее пара слов, и вы поймете, какие несообразности открываются вновь. Как! За шесть недель до смерти
ее уже принудили написать их! С какой целью? Жду ответа..
Сам ищу разумного основания. Она пишет, что больна; допустим. Собирать рецепты, готовить оружие против компаний,
обдумывать, как лучше предложить им: «Выкупите мои полисы, я ведь умираю, договорившись без проволочки, вы устроите дело выгоднее, чем когда станете ожидать моей кончины»,
– все это возможно. Но с какой стати писать отцу: «Свет меркнет в глазах; я никогда не обниму тебя более»? Зачем волновать сестру: «Это мой последний тебе привет»? Из-за чего бы
диктовал Поммерэ такие письма? Какую прибыль он мог бы
извлечь? Не у сестры же и не в доме отца умершей мог он рассчитывать найти союзников, объявляя страховым обществам
войну исключительно ради своей корысти? Что бы ни делали
мои противники, в свою очередь, не найти им здравого объяснения. Сообразите, далее, что госпожа Пов видела свою сестру 11 ноября; письма, говорят, изготовлены пятью неделями
раньше, их писали, проливая слезы. Пов уже доверила сестре
тайну проектов ла Поммерэ, объяснила, зачем притворяется
больной. Отлично! Почему же, спрашивается, встретив сестру
еще раз, не говорит она ей: «Мне продиктовали письмо, которое причинит тебе много горя, не принимай его за истину; я
144
сама плакала, когда писала, а теперь, избегая неожиданности,
предваряю тебя»?
Новый, поразительный факт. В одном из писем, Юлия Пов
делает ссылку на мнение доктора Занета: с ним действительно
советовались 12 ноября. Но в момент сочинения письма было
невозможно предвидеть, когда именно доктор приедет; он мог
даже не явиться совсем. Почему же не называют скорее врачей
Нелатона и Вельпо, которых Пов уже видела?
Не правда ли, как все это просто и ясно? Решительно отказываюсь понимать! Пов на самом деле рассказывала, что обвиняемый продиктовал ей письма к отцу и сестре; несколько
свидетелей заявили об этом на суде, и я им верю. Но правды
нет в ее словах, так как она предупредила бы сестру и ввиду
того, что за шесть недель до ее смерти Поммерэ не мог ссылаться на доктора Занета, который впервые навестил ее лишь
12 ноября Зачем же эта женщина, с воображением причудливым и умом странным, субъект, недостаточно здравомыслящий, толкующий обо всем вкривь и вкось, зачем она говорила
о письмах?
Я не знаю, да и не моя обязанность отыскивать причину.
Долг прокурора – представить надлежащие объяснения. С
меня довольно резкого невероятия фактов.
Что же касается писем, адресованных самому Поммерэ, то
она никому не жаловалась, будто он ее заставил написать их.
Чем замечательны эти письма? Подробностями воистину необыкновенными. Как указал, резюмируя эту часть темы, прокурор, вы находите здесь излияния благодарности доброму и
честному человеку и пламенное желание видеть его почаще, а
с его стороны – неустанный отказ бывать. Далее говорится о
пособиях, им присланных; определяются даже размеры сумм,
весьма значительных. Все это ложь, повторяют вам. Как знать?
Частые посещения, обращаемые ныне в улику, – кто им свидетель? Никогда в уголовном деле не видел я ничего подобного: человек приходит каждый день, но ни дочь Юлии Пов, ни
145
госпожа Риддер, ни девушка Гюильманд, ни вдова Пьетерс, ни
прислуга, ни соседка Делетр не замечают его ни разу.
Обвинение утверждает еще: «Ожидая Поммерэ, госпожа
Пов удаляла всех». Что же вы знаете? Она точно предупреждала о его приходе; но кому именно он попадался на глаза? Привратнику? Я сейчас обращусь к нему. Однако не кажется ли
вам странным, что изо всех, окружавших Пов, – из ее подруг и
домашних – Поммерэ не встречал никого? Ну, а если ей было
выгодно рассказывать, что приходил он, когда этого не было?!
Я не хочу оскорблять ее памяти и не намерен становиться
отголоском того, что прокурор называет клеветой, понимаю
снисхождение, которого она заслуживает; тем не менее, ей ли
первой случилось бы обмануть человека, которого она уверяла в своей любви! Допустим, что посетитель был кто-нибудь
другой и что ей хотелось скрыть это... Как бы она действовала?
Именно, как в данном случае. Она предупреждала бы: «Сегодня будет Поммерэ»... Во всяком случае, заметьте, подсудимого
никто не видел.
Рассмотрим показания привратников; они, в свою очередь,
оригинальны. Муж и жена Клиш заявили сначала, будто видели Поммерэ часто, после обнаружилось, что им нельзя было
признать его. Госпожа Клиш рассказывает: «Однажды я видела, как он прошел, приняла за приятеля одного из наших жильцов, окликнула, но ответа не получила. Одет был он в черном,
и я заметила белый галстук». Что же отсюда следует? Разве такой галстук мог быть у одного Поммерэ? Расспрашивая самого
Клиша, мы осведомились, что он узнал, куда ходит посетитель,
лишь в день смерти Пов, когда, подымаясь в ее квартиру, он,
Клиш, столкнулся с Поммерэ на лестнице.
Доказано ли, что обвиняемый бывал часто? Он сам определяет число своих посещений; видел Пов, когда она ушиблась
при падении, то есть когда она об этом написала; затем был у
нее 16 и 17 ноября. Мы еще поговорим об этих отмеченных
прокуратурой визитах; теперь же не забудем, что частые посе-
146
щения пока не доказаны, хотя установить их обвинению, безусловно, необходимо. Подсудимый настаивает, что сделал все,
дабы страхование не имело характера пожизненного; Демид
говорит то же самое. Сама Пов непременно требовала договора на случай смерти. Ей советовали принять страхование ограниченное, которое обеспечило бы ее детей еще при ее жизни;
она отказалась. Изложенное удостоверяется перепиской, а
Демидом подтверждается.
Уже отсюда видно, что о детях заботились, и данного факта не следует упускать из виду. Справедливо ли, что известный документ в их пользу был совершен? Можно ли признать,
что в минуту смерти Пов и раньше свершения этого факта
Поммерэ дал знать господину Тестю? Последний не явился,
чем же я виноват? Прокурор говорит: «Если бы вы предупредили, что его внук и внучки получают 550 000 франков,
он не преминул бы озаботиться». Но ведь он мог прийти и
без этого, а не хотел. Между тем, продолжает обвиняемый,
если бы мы свиделись, я бы сообщил ему кое-что и тогда же
поставил бы его в известность о богатом подарке, предназначенном мной для детей Пов. Стало быть, проект ограниченного страхования и намерение облагодетельствовать детей, значащиеся в письмах, устанавливаются независимо от
переписки.
Намекают тем не менее, что размер помощи преувеличен.
Да, я согласен. Эта женщина отличалась всеми признаками нищеты; она пользовалась покровительством многих, допускаю.
А между тем он посылал ей значительные суммы. Где они? Как
вы хотите, чтобы он дал отчет? Ведь только Пов могла бы сказать это. Из того, что свидетели не видели употребления денег, неизбежно ли сделать вывод, что их не посылали? Из того,
что ей могло быть выгодно казаться нищей, справедливо ли
заключать, что он не хотел ей помочь выйти из ужасного положения, в котором она находилась. Нет, господа присяжные, вы
не можете идти так далеко.
147
Противополагая мне переписку и на ней настаивая, обвинение видит здесь доказательство, с одной стороны, предумышления Поммерэ, а с другой – уговора между ним и
Юлией Пов. Я старался объяснить эту переписку разумно,
признавая, впрочем, что некоторые отделы ее своеобразны
и непонятны. Но, встретив требование ясных ответов на все
вопросы, которые могли бы ему быть адресованы на этом
пути, прокурор оказался бы в таком же затруднении, как и
защита.
Позвольте же мне резюмировать данную часть процесса.
Одно из двух: переписка вполне искренна или, наоборот, только шутовство. Свободу выбора предоставляю обвинителю. С
точки зрения отравления, результат для меня безразличен. Не
имея права игнорировать настоящего, весьма трудного отдела
моей задачи, я был обязан защищать жизнь человека, как он
это считает необходимым. Мне надлежало заявить, что изучаемые документы добросовестны и были бы честно соблюдены,
а также что, раз обещав, Поммерэ твердо желал исполнить. Но
если разум судей не допускает этого, если на текущем моменте процесса сомнения прокурорского надзора волнуют и вас,
то какой вывод отсюда возможен? Единственный, а именно:
что подсудимый и Юлия Пов сговорились обмануть страховые общества. А если подобное заключение неизбежно, то все
дальнейшее может быть объяснено вами лишь так: «Поммерэ
сказал себе: этой женщине необходим постоянный доход; через застрахование в значительной сумме, которое мы не замедлим хитро ликвидировать, я дам его. Она поверила, сама этого
хотела, примирилась со всеми уловками, приняла деятельное
в них участие, притворялась больной в гораздо высшей мере,
чем было на самом деле, – вообще неудержимо стремилась по
пути к преступлению, через которое рассчитывала извлечь
выгоду из страховых договоров... Здесь, очевидно, нет ничего
другого».
Но ведь все это ничтожно для обвинения в отравлении!
148
Я не отказывался идти за прокурором среди изложенных
подробностей, признаю, для него благоприятных. В дальнейшем исследовании я, в свою очередь, перехожу в наступление
и приглашаю обвинителя доказать, что Пов умерла отравленной. Прошу извинить меня, господа, за бесконечные и бесплодные мелочи, на которых пришлось задержаться так долго;
не в них суть, мы только сейчас достигаем ее. Да будет мне разрешено сказать, что, если вы, как я уверен, дабы не колебаться
более и рассудить по совести, ожидаете конца прений, то вы не
замедлите убедиться в невозможности теорий, предлагаемых
обвинительной властью.
Отравлена ли Пов? Поммерэ ли отравитель?
Каково было состояние здоровья умершей?
Чрезвычайно легко избавиться от вопроса, отвечая: она
чувствовала себя недурно, хотя иногда прихварывала и страдала желудком. Рассчитывая на снисхождение прокурора и
несмотря на столь блестящую защиту профессором Тардьё
своих товарищей, что их заключения могли вам показаться совершенно ясными, равно как и очерк ими болезней, в которых
предписывают пиявки и наперсточную траву, мы рассмотрим
еще раз показания данной группы свидетелей и врачей. Правда, из этого материала господин Тардьё сделал, как он один умеет, прелестный рассказ. Но если, изучив показания, мы также
убедимся, что госпожа Пов чувствовала себя превосходно, то
не будет уже надобности приглашать врачей никогда, ибо они,
очевидно, не понимают и ничего понять не могут в страданиях
человека.
По-моему, она была серьезно нездорова. И если даже согласиться, что, притворяясь умирающей, она подделывала болезнь более тяжелую, чем имела в действительности, то и тогда
некуда девать факта, что она все-таки умерла. Но, говорят, она
хворала менее всего именно когда притворялась. Так ли? Вот
черпаемая из следствия выдержка показания ее дочери Фелицаты – и лучшего выбора сделать нельзя.
149
«Задолго до своей притворной болезни матушка жаловалась на сердцебиение; думаю, что 10 ноября, в минуту, когда
стала притворяться, она уже была нездорова, хотя и преувеличивала болезнь».
Да, она играла комедию; но ей это было легче, чем другой,
потому что ей на самом деле нездоровилось.
Послушаем Гушон, ее сестру, у которой она была 9 ноября,
накануне дня начала комедии. Когда Юлия Пов сказала, что в
расчете получить ренту хочет притвориться больной, Гушон
сделала ей предостережение, которое будет мной оценено при
разработке вопроса, могла ли Пов что-либо выпить из рук
Поммерэ?
«Сестра пришла ко мне завтракать и жаловалась, что за
несколько дней до того страдала очень сильным сердцебиением; говорила также о болях в желудке и что в течение 48 часов
не вставала с постели. Ее возбужденное состояние и сине-багровый цвет губ поразили меня».
Это не безразлично и с моей точки зрения, когда идет речь
о женщине, скончавшейся в болезни неведомой.
Свидетельница де Риддер заявила вам, с другой стороны:
«Молодая женщина, госпожа Пов, страдала сердцебиением».
Некая Майль встретила ее 12 ноября, в предпоследний
выход ее из дому: «В четверг, 12-го, госпожа Пов навестила
меня, гуляя, я ее провожала домой. По ее словам, чтобы продать страховые договоры, ей было необходимо притворяться
больной. Но и на самом деле она выглядела нехорошо и собиралась принять слабительное, независимо от болезни притворной».
Стало быть, у Пов сердце было не в порядке. Господин
Гейм сообщает нам, что эта бедная женщина зарабатывалась
до болезни. Языком, которого вы, разумеется, не забыли, он
говорит: «С год тому назад я ей дал работу в Институте; приказал зажечь огонь – она была очень слаба и в лихорадке. Сердце
замирало так, что она едва переводила дух».
150
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]