Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Судебные речи французских юристов
.pdf
заключение еще один факт, его нетрудно проверить на месте:
прославляя благодеяния африканской колонизации и те, которыми чрева та его система, господин Клозель – в подтверждение своих аргументов – говорит, что за последние три года население Марселя почти удвоилось.
Вот для сравнения официальные цифры: в 1830 году
145000 душ, в 1836 году – 149000. Разница – 4000, и не за три, а
за шесть лет! Да и при чем тут Алжир?
Судите, господа, по этим образцам!
Тем не менее я далек от мысли пользоваться удобным
слу чаем для неприязненного или несправедливого отношения к маршалу Клозелю! Пусть скажут, что не было у него
наме рения искажать факты, что не задавался он целью радеть излишне об одних и унижать других; пусть объясняют все недостатком проницательности, беглостью анализа,
ущербом памяти; пусть обратят внимание на факт, что среди лагерно го шума иногда трудно знать точную истину, что,
наконец, сам маршал был вводим в заблуждение неверными доклада ми, – я это признаю охотно. Верьте, я отнюдь, не
принадле жу к тем, кто находит печальное и завистливое удовольствие, разглядывая, как великое имя склоняется под игом
стыда!
Я готов принять все, что извиняет...
Но вот чего я не перестану утверждать всеми силами мо ей
души: заблуждение и ошибка реют, в сущности, над всем, что
касается похода в Константину, но истязуемой жертвой такого
умопомрачения и неправды служит один генерал де Риньи!...
Надо ли удивляться приемам, через которые данное обвинение возникло? Молчанию господина Клозеля в течение всего 25-го числа; его запоздалому гневу, который овладел им
лишь на другой день, стих немедленно и ожил только четыре дня спустя? Всем его приказам, то уничтожаемым, то воспроизводимым; этому колеблющемуся, чуть не ежедневно изменяемому преследованию, центр тяжести коего переносится
101
от бунта к трусости, из одной крайности в другую? Нако нец,
странным и противоречивым реляциям, достоинство кото рых
с трудом поддается оценке?...
Все это основано на зыбком, летучем песке лагерных кляуз и пересудов. Факт был понят неясно, сообщен неправильно; переходя из уст в уста, он подвергался новым искаже ниям:
один добавлял слово, другой изменял частность, и вот, разрастаясь в пути, незначительное событие делалось чем-то беспримерно чудовищным.
Не для нашего ли как будто процесса создано знаменитое
определение: «Вначале это легкий шум, припадающий к земле, как ласточка перед грозой; но вот чьи-то уста собрали его,
вот он проскользнул уже к вам... Зло содеяно; оно еще таится,
ползает, бродит ощупью... Вдруг, неожиданно и внезапно, клевета подымается, шипит, зреет и растет на ваших глазах... Вот
она бросилась, распустила крылья; мутит, охва тывает, терзает;
влечет, сверкает и гремит?»
Этой дорогой подкралась она и к генералу и, как громом,
поразила его!
Однако рассудительные и здравомыслящие люди всегда гнушались подобными сплетнями. Будучи спрошен о них,
го сподин де Шабанн отвечал: «Что касается толков и всего,
что говорят, то мне приходилось слышать такие нелепости,
которых я не могу и не хочу служить отголоском». Господин
Вернон, заявил, что ему приходилось слышать такие сплетни,
что их воспроизведение он своей обязанностью не считает, а
майор де Кастеллан прибавил: «Слухи были так разноречивы,
что я себе не мог составить никакой определенной идеи».
Действительно, всякий раз, когда захотите подняться к источнику, вы там найдете разве стремнину грязных кляуз, пых
неведомо чьих слов...
А между тем они легли в основание непостижимой меры,
всенародного позора, которым заклеймили генерала французской армии!
102
Где же написано это, во зло обращаемое господином Клозелем, право бесконтрольно распоряжаться честью своих подчиненных?
Такова ли цель приказов по армии? Профессия, в кото рой
идея чести скорее, нежели где-либо, – самое драгоцен ное благо
и двигатель, наиболее могучий, должна ли стать омутом, где
человеческое достоинство обеспечено наименее? Да и что говорить! Чин и социальное положение офицера покровительствуются законом, а самое имя воина необходи мо лишить всякой защиты? В других классах общества при знание ничтожной
вины, малейшая ответственность обусловлены заботливыми
формальностями, предварительным ис следованием, решением суда, а любой военный имел бы над своей головой как абсолютного и всемогущего судью первый каприз начальника?!
Неприязнь, предубеждение, ошибка, за тронутое самолюбие,
желание опрокинуть свою вину на дру гого располагали бы по
его усмотрению тем прадедовским наследием чести, которому
солдат приносит в жертву и по кой и самую жизнь свою?!...
Нет, и еще раз нет! Такого распорядка не существует ни где,
а у цивилизованного народа подобного законодатель ства быть
не может. Скромный гражданин, во имя нашей армии, дерзаю
протестовать я против этого страшного и без граничного деспотизма дневных приказов!...
Но здесь я не могу остановиться.
Если бы право было в действительности таково, а деяния,
генералу вменяемые, не противоречили бы истине ни в чем и
тогда употребление, сделанное маршалом из его прерога тив,
все-таки нас призывало бы к осуждению его. Будь они даже
позволены, мероприятия этого рода должны храниться в резерве для преступлений чудовищных, вопиющих; на слу чай
особой, из ряда вон несообразной, самой неотложной крайности. Да и то не худо применять их осмотрительнее; ибо пятнают они мундир – кровью заливают национальную гор дость;
колеблют уважение к власти, горе и стыд посевают в армии;
103
ее печаль носят по целой стране, унижают ее в гла зах других
народов!
Ничто ведь не гнетет в подобных обстоятельствах. Отымите командование, раз того польза службы требует, но не старайтесь опозорить. В самом деле, как энергически заметил уже
де Риньи, генерала предают суду, повелевают расстре лять его,
но никто не в праве отымать у него честь.
Вы же, напротив, имея в руках законное оружие чинопочитания, хватаетесь за кинжал диффамации!
А! На апогее всемогущества и в опьянении неограниченной властью Наполеон ничего не делал подобного. В момент,
когда на полях Байлена один из его генералов подписал унизительную капитуляцию, он все-таки почтил старинные его
заслуги, храбрость, обнаруженную в других битвах, нако нец,
достоинство мундира. Генерала Дюпона приговорили, но не
ранее, чем выслушали.
И пусть не говорят вам о непререкаемых условиях дисциплины: она требует, чтобы приказ, каков бы он ни был,
встречал быстрое и строгое повиновение; ей присуще, чтобы
офицер без колебаний шел на смерть, когда ему велят; но этим
она и ограничивается. Возьмите жизнь – честного име ни не
троньте!
Поэтому, когда генерал де Риньи просил дать ему очную
ставку с обвинителями, нельзя было не удовлетворить его. Надлежало затем предать его суду, когда он сам этого тре бовал.
Но дневной приказ, которым он был поражен в сердце, от
имени беспредельной и произвольной власти – кровная ему
обида, а будущему нашей армии – опасная угроза.
В особенности зачем понадобилось маршалу так упорно
настаивать на своих обвинениях?
Первая вспышка извинительна... Но когда, блистая и сверкая, истина пробилась на свет божий, открылся в этом деле
только один путь: благородный, правомерный, достойный
мар шала Франции. Признать свою ошибку, стереть пятно,
104
необ думанно им оттиснутое на репутации храброго воина,
низ вергнуть с него ответственность на тех, кто затмил распоряжения главнокомандующего, – вот где была яркая для него
задача! Отметить свой собственный промах – это ведь почти
уничтожить его результаты!
С другой стороны, господин Клозель в своем прошлом
мог бы отыскать немало знаменитых деяний, чтобы не содрогаться, признавая экспедицию в Константину скорбной главой, а приказ от 29 ноября – его печальной страницей...
Да успокоится же маршал в завоеванной славе своей;
да почерпнет он в ней могучие и великие утешения... И да
уста нет он поддерживать обвинение, очевидно, лишенное,
я не говорю, не только реальных мотивов, но и какого-либо
веро ятия...
Во всяком случае, господа, вашему гордому чувству независимости и беспристрастию вашему доводится провозгласить именно ту правду, завидную инициативу торжества которой господин Клозель не сумел взять на себя.
И пусть не уверяют нас, что генерал-майор не может быть
прав в ущерб маршалу, что вы этим будто подорвали бы начала воинской иерархии. Там нет власти, которая не имела бы
границ, нет и положения, совсем бесправного. Сам воен ный
закон предусматривает и карает насилия командиров в отношении подчиненных; ограждая авторитет одних, он в то же
время исключает угнетение ими других и таким обра зом мирит требования дисциплины с достоинством человека.
Милостивые государи! Если существует род оружия, где
строгая субординация неизбежна, то это, разумеется, флот; а
если мы знаем страну, где она поддерживается неумолимо, то
это конечно, Англия. Так вот, послушайте, что случилось при
условиях, почти тождественных тем, которые ныне об суждаете вы.
Разбитый нашим адмиралом, английский главнокомандующий Матьюс стал обвинять своего контр-адмирала Лес-
105
тока в малодушии (термин, достойный внимания), а свое поражение хотел приписать ему (господин маршал Клозель не
рискнул заходить так далеко в отношении генерала де Риньи).
Вернувшись на родину, Лесток требует суда; объяс няет, доказывает, и его оправдывают, безусловно. Но это был англичанин, и он сделал большее: он запятнал своего обви нителя, он
погубил его... Изнемогая в этой борьбе, адмирал Матьюс был
сам признан недостойным служить во флоте Ве ликобритании...
Суровое и полезное нравоучение!... Оно показывает,
что власть не должна оставаться там, где исчезает справедливость.
Мы, конечно, не домогаемся предать маршала Клозеля уголовному суду, формально он вне прений; затронута раз ве его
нравственная личность. Но и из такого сочетания для вашего
разума не может возникнуть большей заботы. Мар шальский
жезл остается неприкосновенным – он чужд во просу. А это
главное. Будьте же милосердны, подумайте и об эполетах генерала, не потерпите стыда и для них...
Достигнув этой точки зрения, я не боюсь сказать, что настоящий процесс – дело целой армии нашей.
Да поймут отныне ясно, что если во всем, касающемся
службы, низший обязан беспрекословным повиновением высшему, то и начальник не должен, по усмотрению, клеймить
подчиненного; что и честь слабейшего не предана на произ вол,
хотя бы самого сильного; что безнаказанно играть чу жой репутацией никому не придется и, наконец, что против гнета и
неправды есть верное убежище!
Тогда армия сбережет свое достоинство, ничего не теряя в
дисциплине; тогда приказы наших командиров удержат характер, им действительно приличный...
В счастливые дни победы они будут вестниками нашей
славы; в минуты горя – если нам суждено еще переживать их –
здесь отразится эхо скорби народной! Но в грядущем, как и
106
во времена былые, никогда не послужат они средст вом личной
мести или орудием посрамления ближнего!
По делу был вынесен оправдательный приговор.
107
ЛАШО
Дело де ла Поммерэ
Дезирэ-Эдмунд Кути де ла Поммерэ (33 лет, доктор медицины, по профессии гомеопат) был предан суду по обвинению
в отравлении Серафимы Дюбизи и Юлии Пов. Сначала де ла
Поммерэ инкриминировалось только отравление Пов, но в
процессе расследования, когда было установлено, что обстоятельства ее смерти совпадают с обстоятельствами смерти Дюбизи (и та и другая умерли от отравления дигиталином), ему
было вменено в вину также и умерщвление последней.
В обвинительном акте в качестве улик, изобличающих де
ла Поммерэ в совершении преступлений, фигурировали следующие обстоятельства.
И Дюбизи и Пов умерли от отравления дигиталином. Дигиталин – вещество, малоизвестное в то время. Следовательно,
применить его с целью отравления могло лишь лицо, хорошо
осведомленное о его свойствах: медик или химик. При обыске
у де ла Поммерэ на квартире было обнаружено большое количество различных ядовитых веществ. Важную улику против
Поммерэ обвинение видело в том, что обе женщины, до этого
никогда не жаловавшиеся на свое здоровье, после знакомства,
особенно близкого, с Поммерэ постепенно утрачивают внешние признаки здоровых людей. В обвинительном заключении
указывалось, что Поммерэ был заинтересован в смерти обеих
женщин, так как теща мешала ему завладеть всеми деньгами
дочери, а в результате смерти Пов он должен был получить по
страховым полисам завещанную ему сумму в 550 000 франков. Кроме того, в обвинительном заключении отмечается, что
108
Поммерэ был свойствен целый ряд отрицательных качеств:
алчность, высокомерие, отсутствие скромности и пр. Это характеризуется, в частности, тем, что Поммерэ мошеннически
объявил себя графом, хотя таким титулом никогда не обладал,
он добивался получения ордена, хотя заслуг у него для этого
не было, и т. д.
Все эти обстоятельства подвергаются анализу и в защитительной речи. Защитник Поммерэ, один из крупнейших французских адвокатов XIX века – Лашо, построил свое выступление по этому делу в духе наиболее типичных для французских
ораторов судебных речей, он следует точно за обвинительным
актом, разбирая его пункт за пунктом, опровергая улику за уликой. Его речь по делу Поммерэ проста по конструкции, доходчива и убедительна, а его аргументы достаточно обоснованы.
Несколько растянута первая часть речи, где Лашо, полемизируя с прокурором по поводу прошлого Поммерэ, доказывает,
что последнему были присущи не только отрицательные качества, но и черты вполне порядочного человека.
Анализ самих материалов дела начинается в речи Лашо с
опровержения тезиса прокурора о том, что единственно привлекательным для Поммерэ в семействах Дюбизи и Пов было
обладание ими хорошим состоянием.
Довольно искусно оперируя фактами, Лашо умело и убедительно доказывает обратное. Здесь же он удачно использует
для целей защиты отказ прокурора от обвинения Поммерэ в
части отравления им Дюбизи. Бесспорно, одно из лучших мест
его речи составляет анализ причин обнаружения на квартире
у Поммерэ большого количества ядов, что обвинением также
отмечалось в числе доказательств его виновности в отравлении. Удачно также опровергает Лашо довод прокурора о том,
что Поммерэ накануне смерти Пов брал у знакомого ей аптекаря ядовитые вещества. Эта улика в устах Лашо из доказательства виновности превращается в свою противоположность.
Наконец, следует отметить удачные рассуждения Лашо о стра-
109
ховом договоре, заключенном Поммерэ под имущество Юлии
Пов, о письмах Пов, содержание которых, по мнению обвинителя, продиктовано Поммерэ, о наличии действительной (а не
показной) болезни Пов до заключения договора страхования.
Большой интерес представляют рассуждения Лашо об экспертах, об экспертизе (ее значении и процессуальном оформлении), хотя в этих его рассуждениях далеко не все может быть
признано правильным. Например, Лашо не прав, когда утверждает, что эксперты, проводя порученный им анализ, не могут
при надобности обращаться к материалам дела, ибо в противном случае, говорит он, эксперты превращаются в судей, подменяют их. Но в целом анализ Лашо материалов экспертизы
весьма объективен и глубок. Чувствуется, что оратор много
работал над соответствующей литературой, глубоко изучил
акты экспертов, всесторонне их проанализировал, сопоставил
их один с другим и пришел к твердому и непреклонному убеждению относительно их значения для дела.
Наряду с отмеченными положительными моментами в
речи по делу Поммерэ Лашо не избежал и недостатков, свойственных, как уже отмечалось, вообще его судебным выступлениям. Он явно злоупотребляет всевозможными эпитетами
по адресу судей и особенно присяжных. Высокопарные фразы, обращенные к присяжным, совершенно не импонирующие
основному содержанию речи Лашо, довольно многочисленны.
Лашо не забывает использовать любой момент, чтобы польстить присяжным, не стесняясь в выборе слов, характеристик,
выражений. В этой же речи довольно часто используется один
из распространенных приемов защиты французских адвокатов – обращение к «всевышнему», «всемогущему» и т. д. Большинство из присяжных были, конечно, людьми верующими, и
умелая игра на их религиозных чувствах и убеждениях могла
сослужить свою службу защитнику.
Дело Поммерэ слушалось 9–17 мая 1864 г. Сенским окружным судом с участием присяжных заседателей.
110
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]