Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Судебные речи французских юристов
.pdf
И как, прочитав эти распоряжения, не сокрушаться при
виде того непостижимого дневного приказа, о котором я в скором времени буду иметь честь говорить вам!?
На следующий день, 26-го числа, отступление продолжалось. Генерал ехал во главе своей бригады. Арабы возобно вили
пальбу, но силы их были значительно слабее, а нападе ния не
так упорны; наши потери оказались ничтожными, и в 4 часа
пополудни отряд расположился лагерем у Зиди-Тамтам.
Что же случилось со вчерашнего дня и чем могло быть нарушено спокойствие духа господина Клозеля? Что могло вооружить его против генерала де Риньи, самое имя которого
даже не упоминалось в разговорах маршала о событиях дня
предыдущего?
Безусловно, ничего!
Генерал исполнял свои обязанности в течение 26 ноября
безукоризненно, и в упущениях его не обвиняет никто. Но все
полученные маршалом изветы раздражали его, показа лись ему
щекотливыми, затронув одну из самых чувстви тельных струн
человеческого сердца – личное самолюбие!
Ознакомимся по этому поводу хотя бы со свидетелями обвинения.
Господин де Дрэ говорит так:
«До следующего дня о деле генерала де Риньи мне приходилось слышать только глухие отзывы: но в этот день я вместе
с товарищами встретил некоторых офицеров своего полка, недовольных поведением генерала; мы беседовали, ме жду прочим, с господином де Рансэ и спрашивали его мне ние относительно необходимости сообщить маршалу о хо дивших в отряде
прискорбных слухах. Господин де Рансэ принял эту миссию на
себя и не замедлил передать главно командующему все, что говорилось между нами. Маршал не придал этому никакого значения; по поводу же обстоятельств рассказа, касавшихся его
личности, ответил: «Пусть гово рят; маршал, подобный мне,
стоит выше таких намеков!»
41
Господин де Рансэ также описывает волнение среди штабных офицеров в следующих выражениях:
«В продолжение этого дня несколько офицеров, состоявших при особе маршала, а именно капитан де Дрэ, артилле рии
капитан Бэхиес, кавалерийский поручик Бертран, пору чик
Рьюбелль, один за другим говорили, что, побывав в арь ергарде,
слышали обращенные к ним, раздраженные и до то го оскорбительные речи генерала де Риньи, что следовало бы довести их
до сведения маршала. Я долго их отговаривал, не желая брать
дело на себя, но когда капитан де Дрэ еще два раза повторил
мне различные подробности о резких и неприличных выражениях, употребленных, по его словам, генералом де Риньи, и,
по-видимому, сам хотел сообщить обо всем главнокомандующему, я один подошел к нему и, не упоминая имени генерала
де Риньи, сказал: «Господин мар шал! Судя по многим указаниям, сделанным мне почти все ми нашими офицерами, в арьергарде, распространены самые нелепые и неприличные слухи о
вас; мне кажется, следовало бы на них обратить внимание». Не
дав никакого ответа, мар шал повернул лошадь и направился к
арьергарду, где и про был известное время».
Однако не эта, а иная, несравненно более внушительная
демонстрация произвела потрясающий эффект на ум Клозеля.
Слыша разговоры вокруг себя, но отнюдь не заботясь их
проверить, человек, среди армии видный, генерал-интендант
Мелькион д’Арк придумывает собрать подчиненных и в некоторого рода процессии, с очевидным намерением оттенить
ее, идет к маршалу, скорбит о происшедшем, а кстати по вергает
к его ногам и свою личную преданность.
Но пусть рассказывает сам автор события:
«Не имея возможности поговорить с маршалом частным
образом, я на следующее утро отправился в его палатку для выражения ему соболезнования по поводу случившегося, а также
с целью заявить от имени всех моих подчиненных о глубоком
доверии нашем к его способностям и распоряди тельности,
42
благодаря которым отряд, разумеется, благопо лучно достигнет
Боны; я уверил его, что с этой целью мы в случае необходимости готовы сами стать в ряды наравне с простыми солдатами и
всеми мерами способствовать его предначертаниям».
Как далек этот слог от выражений его же письма из
Боны!?
Во всяком случае, если верить свидетельству господина
де Рансэ, господин интендант под влиянием печальных результатов, к которым привела его манифестация, очевидно,
старается теперь ослабить впечатление ее общей картины. И
действительно, господин де Рансэ излагает данный эпизод в
следующем виде:
«Господин Мелькион д’Арк во главе группы подчиненных ему интендантских, а равно инженерных и артиллерийских офицеров подошел к господину Клозелю и с чувством
ска зал ему такую речь: «Господин маршал! Позвольте вам засвидетельствовать о негодовании, которое возбуждает в нас
образ действий генерала де Риньи». Продолжая говорить много в том же роде, господин Мелькион д’Арк указал да лее на таланты и хладнокровие маршала, благодаря кото рым наш отряд
выходил в данную минуту изо всех затруд нений. Обращение
свое он закончил патетически: «Я не на хожу слов, господин
маршал, для выражения всей силы мое го гнева».
Я прошу вас, господа, обратить внимание на то обстоятельство, что, считая нужным заявить маршалу о своем негодовании, господин Мелькион д’Арк лично не слышал по де лу
1
ничего, как это выяснилось на его допросе
. А между тем он
сам по себе относился к генералу с большим уважением, что
1
«С самого отъезда генерала де Риньи из Боны 6 ноября я не встречался с ним, впредь до его возвращения в Алжир в половине декабря.
Надо думать, что и сын господина Мелькиона д’Арка, состоявший в одном из полков экспедиционного отряда, также ничего не слыхал лично,
потому что в противном случае он был бы привлечен к делу в качестве
свидетеля. Таким образом, выходит, что господин Мелькион д’Арк основывался исключительно на слухах.
43
ясно видно из следующего показания его на суде, кото рое я
считаю долгом привести вам дословно:
«Я полагал, что сделанная генералом и для него имевшая
столь роковой исход оплошность была результатом чрезмерного развития воображения, с одной стороны, от незнакомства с военными обычаями арабов и постоянного созерцания самых ужасных сцен, а с другой, – от преувеличения опас ности
ввиду некоторых передвижений неприятеля и при соз нании
тяжелой обязанности защиты принца и всего отряда, лежавшей на арьергарде. Помимо этого, в течение всей кам пании
не приходилось мне слышать отзывов, которые не воз давали
бы должной справедливости личной храбрости ге нерала и тем
благородным намерениям, которые неизменно воодушевляли
его».
Если судить по этому, то господин Мелькион д’Арк, принося торжественные сожаления маршалу, по всей вероятности, не думал о их последствиях для генерала де Риньи, и, стало быть, этот официальный донос не заключал в себе ни какого
злого умысла. Он слыхал кое-что, поверил всему и нашел полезным обратиться к главнокомандующему с выра жением преданности и соболезнования. Но как бы ни были благородны
его намерения, результат их оказался не менее ужасен, и господин Бэхиес, один из адъютантов маршала, свидетельствует об
этом в таких выражениях: «Только око ло 4 часов вечера, вслед
за посещением господина интендан та, выражавшего свой гнев
по поводу генерала де Риньи, маршал решил, наконец, принять
меры. Этот последний факт мне подтверждали многие свидетели».
Кому, в самом деле, не известно, что удары, наносимые
оскорбленному самолюбию, наиболее чувствительны и вызывают самые сильные, неожиданные порывы?! Особенно же нестерпимы они для лиц, которые по своему исключительному
положению привыкли к непрестанному уважению и субординации окружающих. Без сомнения, для главы армии было бы
44
гораздо лучше и благороднее заглушать в себе личные чувства,
не поддаваясь их влиянию. Сципион обнаруживал величие
души именно в те времена, когда ему приходилось угнетать
собственные страсти. Но сципионы вообще, редки, даже в Африке, а страсти равно проскальзывают под мун дир воина, как
и под фрак гражданина.
Отсюда я хорошо понимаю раздражение маршала, которому представили столь мрачную картину поведения одного
из его подчиненных. Поверив справедливости фактов, он не
усомнился и в негодовании интенданта и за ним всего отря да;
слыша подобные вызовы, он легко перешел к заключе нию и о
том, что надо быть суровым.
Да послужит ему это в оправдание, – я сам того хочу, ибо
никакого дурного чувства не питаю к нему.
Но что бы ни говорили и чего бы ни делали, из элемен тов
процесса нельзя выкинуть ни молчания господина Клозеля
накануне, ни доверия, им засвидетельствованного гене ралу по
совершении инкриминируемых событий. Его гнев возник задним числом, если мне будет позволено так выра зиться, а его
беспощадная месть коренится только в идее личного ему оскорбления.
Пригласив в свою палатку командиров отдельных частей, маршал им излагает проект приказа, направленного на
де Риньи. Это событие произвело на всех такое удручающее
впе чатление, что многие охотно вступились бы за генерала, если бы хватило у них смелости возражать начальнику. Будучи
совершенно незнакомы с действительностью, они молча согласились с решением власти, хотя в глубине души пони мали,
что она вышла из границ справедливости и рассуди тельности.
Генерал де Риньи одновременно с полковником Корреаром получил приказ явиться на это собрание коман диров, но вследствие удаленности арьергарда от ставки мар шала и темноты
ночи они поспели на место уже в то время, когда все расходились.
45
Маршал тотчас же обратился к генералу со следующими
словами, произнесенными с известной долей высокомерия и
надменности: «До моего сведения дошли распространяемые
вами обо мне слухи, а лукавство поведения вашего теперь совершенно разъяснилось; но мое положение слишком высо ко, и
не вам, мелкоте, судить о действиях такого маршала, как я. Вы
не что иное, как салонный генерал, и я должен показать на вас
пример. Ступайте к начальнику штаба и прочитайте приказ,
заготовленный на сегодняшний день. Он жесток, но я не могу
ограничиться иными мерами».
Представьте себе, господа, изумление генерала де Риньи!
Он протестует против возводимых на него обвинений, настоятельно требует очной ставки с клеветниками. Этого же требовали не только справедливость, но, по моему мнению, и
благоразумие, ибо раз генерал оказался бы лицом к лицу с господином Мелькионом д’Арком, последний волей-неволей был
бы вынужден признать, что его «негодование» основыва лось
исключительно на слухах, источник которых не заслу живал,
безусловно, никакого доверия, а в результате маршал избавился бы от нелепого заблуждения. Несмотря, однако, ни на
что, просьба генерала о допросе свидетелей не была удовлетворена.
Генерал поспешил к начальнику штаба и узнал от него содержание приказа.
Это распоряжение не имеет ничего общего с другим приказом маршала, на котором зиждется настоящий процесс. Но
мы имеем с него точную копию, так как маршал опубликовал
его в своей брошюре уже во время хода следствия, очевидно,
не приняв во внимание, что к человеку, им столь тяжко обвиняемому, необходимо относиться с уважением, даже и во время нахождения его под судом.
Во всяком случае, мы приносим искреннюю благодар ность
маршалу Клозелю, если не за его намерения, то, по крайней
мере, за самое опубликование приказа, имеющего в действи-
46
тельности очень важное значение, с чем вы сами, я думаю, не
замедлите согласиться.
Бесспорно, если бы генерал де Риньи обнаружил недостаток мужества и решительности, это, с военной точки зрения, было бы непростительным и настолько серьезным деянием, что значение всех остальных исчезало бы само собою.
Минута гнева и увлечения извиняется, неудовольствия сглаживаются, ропот может быть предан забвению, ибо нет здесь
ничего, что вредило бы чести или оскверняло виновного. Но
трусость – позор; это – клеймо проклятия, раскаленным железом оттиснутое на лбу. И тот главнокомандующий, кото рый,
имея подобный упрек в отношении своего генерала, начал бы
вести с ним только личные счеты, рискнул бы мстить лишь за
себя самого, а не за пятно мундиру, – оказался бы, разумеется, вне всякого понятия о доблести воина! Маршал Клозель на
это не был способен. Найди он труса – низость покарал бы он
прежде всего. В его глазах таков был бы факт, повелевающий
всеми другими.
Между тем, мы видим, что первый отданный господином Клозелем приказ не заключает даже намека на что-либо
по добное, откуда необходимо заключить, что все последующее есть результат позднейших размышлений, которые
разыгра лись в воображении маршала уже после выхода приказа. Сверх того, он ни разу не намекнул на оставление генералом своего поста; господин де Риньи обвинялся единственно в распространении ложных слухов и преступных советов
с целью получить вместо своего начальника командование
от рядом.
Последнее, отражая высшее проявление энергии, совершенно противоречит понятию о малодушии, ибо никогда не
было видано, чтобы тот, кто боится на войне, стал бы искать
новых опасностей и затруднений главного командования.
В силу показанных мотивов этот драгоценный документ
служит наилучшим опровержением второго приказа, явив-
47
шегося позднее, а потому я считаю обязанностью привести его
целиком:
Дневной приказ
«Бивуак у Марабу Зиди-Тамтама 26 ноября 1836 г.
Солдаты! Я с удовольствием спешу выразить благодар-
ность за мужество, терпение и самоотвержение, вами обнаруженные в течение последних дней, когда вы переносили все
опасности и самые тяжелые испытания военного времени.
Особенно же благодарю вас за то, что не вняли вы ковар-
ным и лживым слухам, а также преступным советам одного
из ваших начальников, недостойного командовать вами ввиду
явной неспособности его терпеть лишения наравне с вами и
со мною.
Некогда, солдаты, победоносный народ вел другую вой-
ну в провинции Константине, и среди всяких превратностей
один из второстепенных начальников пытался возмутить армию против ее полководца. Каков же был результат? Солдаты!
Армия сдалась на капитуляцию; она была посрамлена! То же
самое подготовлялось и вам на завтрашний день. Но я вполне
уверен, что вы с честью вышли бы из всякой опас ности и любого затруднительного положения.
Уверенный в том, я предаю означенного командира на ус-
мотрение военного министра, а на его место определяю другого, вполне опытного и достойного вами командовать.
Солдаты! Не забывайте: в ваших руках честь родины, за-
воеванная вами слава и безопасность одного из детей Франции.
Мне очень тяжело! Применяя такую строгость, я сам
глубоко опечален. Но суровый долг службы этого требует неумолимо!
Настоящий приказ прочесть во всех ротах и эскадронах
завтра, пред выступлением в поход».
При чтении такого странного и едкого произведения, но-
сившего громкое название дневного приказа, генерал не мог
48
удержаться, чтобы не вскрикнуть от негодования и изумления: «Это ужасно!» Он немедленно возвратился к маршалу,
требуя созвания Военного совета или даже смерти себе, предпочитая ее незаслуженному и жестокому позору, который ложился на него пред лицом всего отряда благодаря такой ме ре.
Все присутствовавшие при этой сцене единогласно пока зали,
что генерал самым энергичным образом отстаивал свою затронутую честь. Но к ним присоединились некоторые дру гие
свидетели, против которых генерал возмущается всеми силами своей души. Одни приписывают ему какие-то моль бы, ими
будто бы слышанные через стены палатки маршала; господин
же Бертран увлекся даже более, уверяя, что он сам будто видел
сквозь полотно палатки генерала на коленях пред главнокомандующим...
Быть может, по своему неведению, я несколько преувели-
чил понятие о деликатности отношений в военной среде и
о строгости военного положения, но я думаю, что палатка глав нокомандующего – как бы «святая святых» для всех
окру жающих; что если тайны ее ограждались только полотном вместо каменных стен и запертых дверей, то чувство
скромности посторонних вполне гарантировало ее непроницаемость, что ушам не следовало слышать к ним доходившие звуки, а уста должны были воздержаться от повторения
невольно до летавших речей.. Такой взгляд подтверждается
словами одно го из состоявших при особе маршала офицеров, господина капитана Молльера! «Слышали вы, – спросили его на до просе, – разговор, имевший место 26 ноября в палатке гос подина Клозеля, между ним и господином
де Риньи?»
– «Нет, – отвечал он, – я не должен был слушать того, что
происходит в палатке господина маршала, а потому ста рался
держаться на известном отдалении от нее!»
Я спрашиваю вас, милостивые государи, неужели мы оба
заблуждаемся в данном случае? Представляю вам самим ре-
49
шить и оценить нравственные основы изучаемых ныне заявлений.
Во всяком случае, господа судьи, требования очной став-
ки с обвинителями Военного совета и даже смерти, подтверждаемые показаниями стольких свидетелей, служат достаточным ручательством, что и слонах генерала не было малейшего
оттенка слабости или криводушия, что его воззва ния были
голосом невиновного, что он хотел уничтожить кле вету, а не
преклониться пред нею, и что, наконец, он жаж дал не помилования, а справедливости.
Как бы ни было, маршал потребовал свой приказ обрат но,
сказав, что он не будет объявлен войскам. «Но, – приба вил он,
– я лишаю вас командования частью, и вы подверг нетесь строгому аресту». Согласно с военными правилами генерал снял
шпагу свою для передачи маршалу, который, однако, не взял ее
под тем предлогом, что это пустая фор мальность.
Следовательно, он не признавал господина де Риньи не-
достойным носить оружие.
Теперь, милостивые государи, переходя к внутреннему
анализу обвинений маршала Клозеля, я вынужден указать на
непостоянство его взглядов и на ненадежность воспоми наний
его.
Он взял обратно свой приказ, но в силу каких соображе-
ний?
Прислушаемся к его начальнику штаба, полковнику Дю-
верже.
«Генерал де Риньи имел с маршалом разговор, вследст вие
которого маршал, потребовав меня к себе, сказал, что ге нерал
де Риньи подлежит строгому аресту, а дневной при каз, его касавшийся, отменяется ввиду требования с его сто роны формального следствия».
Спрашивается, почему же вместо произвольного осужде-
ния путем такого оскорбительного приказа то же исследование не было назначено ранее?
50
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]